На протяжении долгого времени никто из пассажиров ничего не говорил и даже не шевелился, не считая слабого покачивания на волнах вместе со шлюпкой. Словно не замечая начавшегося холодного дождя, люди непонимающе, тупо смотрели на то место, где только что стоял Фарнхолм.

Впрочем, долгим это время могло лишь показаться, и, возможно, на самом деле после ухода бригадного генерала прошло всего несколько секунд, когда Николсон вдруг осознал, что мисс Плендерлейт обращается к нему по имени и что-то говорит. Однако шипение дождя на поверхности моря и исступленный стук капель по палубе торпедного катера заглушали голос пожилой дамы до невразумительного шепота. Николсон нагнулся к ней поближе, и ее вид немедленно завладел всем его вниманием, несмотря на потрясение от предательства Фарнхолма. Мисс Плендерлейт сидела на скамье по правому борту с чопорной осанкой, чинно сложив руки на коленях, со спокойнейшим выражением лица – с таким видом она могла бы восседать в гостиной своего дома, если бы не одно обстоятельство: глаза ее были полны слез, и две из них прямо сейчас медленно скатились по морщинистым щекам и упали ей на руки.

– Что такое, мисс Плендерлейт? – мягко спросил старший помощник. – В чем дело?

– Отгоните лодку подальше назад, – повторила старушка, невидяще глядя вперед, как будто обращаясь вовсе не к Николсону. – Как он и сказал. Назад, немедленно.

– Не понимаю. – Николсон покачал головой. – Зачем нам…

Он осекся на полуслове, ощутив весьма болезненный удар по затылку чем-то твердым и холодным. Повернувшись, старпом увидел поблескивающее под дождем гладкое желтое лицо японца, ткнувшего его стволом автомата.

– Молчать, англичанин! – Этот тип говорил на английском несравнимо хуже своего офицера и выглядел по-настоящему опасным, только и выжидающим малейшего повода пустить в ход оружие, что слегка покачивалось у него в руках. – Молчать всем! Я вам не верю. Убью!

– Вы слышали, что я сказала. – Голос мисс Плендерлейт прозвучал твердо и четко, без малейших признаков дрожи. – Пожалуйста.

Японец повел автоматом, прицелившись ей в голову, и десяток пар глаз уставились на указательный палец его правой руки, побелевший от напряжения. Губы японца растянулись в мерзкой улыбочке. Николсон знал, что большинству его соотечественников для убийства потребовался бы куда меньший повод. Однако мисс Плендерлейт лишь смотрела на пулеметчика без всякого выражения – впрочем, почти наверняка она его и не видела, – и тот вдруг, что-то раздосадованно вскрикнув, опустил оружие и шагнул назад. Затем он привлек внимание другого вооруженного моряка – третьего с собой вниз увел офицер – и жестом дал ему понять, что закрепленный на носу шлюпки швартов нужно перенести на корму катера. Николсон и Маккиннон вытравили трос, и шлюпка начала смещаться вдоль борта корабля назад и очень скоро оказалась у него за кормой, на буксире длиной в два фатома. Оба японских моряка встали бок о бок на полуюте с автоматами на изготовку. Глаза их жадно перебегали с одного пленника на другого, выискивая малейший подвох – хоть что-нибудь, способное послужить им предлогом открыть огонь.

Между тем катер вновь пришел в движение, двигатели были запущены на самый малый, однако этого оказалось достаточно, чтобы придать ему скорость в три-четыре узла. Корабль взял курс на северо-восток, против волн и прямо в стену дождя, столь плотную, что в сумраке нос катера был уже практически не виден со шлюпки. Сама шлюпка на натянутом тросе уже начинала испытывать килевую качку, пока не сильную.

Мисс Плендерлейт сидела спиной к дождю и конвоирам. Даже если она по-прежнему плакала, определить это было сложно, поскольку поля ее соломенной шляпки успели насквозь пропитаться дождем, и теперь мокрым у нее было все лицо. Однако глаза старушки прояснились, и направлены они были прямо на Николсона. Он посмотрел на нее, и тогда она скосила взгляд на карабин, лежащий там, где его оставил Фарнхолм, потом снова подняла глаза на старпома и прошептала:

– Не смотрите и не обращайте на меня внимания. Им меня слышно?

Николсон хмуро уставился вперед на катер и покачал головой, едва заметно, а для японских моряков и вовсе неуловимо.

– Вы видите оружие? За моей сумкой?

Николсон скользнул рассеянным взглядом по ее скамье и снова отвернулся. Из-за холщово-кожаной сумки, в которой пожилая дама хранила вязанье и прочее свое добро, торчала пятка приклада карабина. Оружие Фарнхолма, которое он столь эффективно использовал против… Старшего помощника вдруг захлестнула волна воспоминаний обо всех случаях, когда бригадный генерал стрелял из этого карабина, обо всех пораженных им целях: как он взорвал орудие на подводной лодке, как отбил атаку «зеро», поливающего огнем шлюпку, как он спас его, Николсона, жизнь на берегу островка. И ему тут же стало ясно, что дезертирство и предательство Фарнхолма абсолютно со всем этим не вяжутся, что не может человек так внезапно и полностью измениться…

– Так вы видите? – настойчиво повторила мисс Плендерлейт.

Ее слова вывели старшего помощника из задумчивости, и он тут же взял себя в руки и медленно, очень осторожно кивнул. Приклад находился всего в футе от его руки.

– Карабин взведен, – спокойно продолжила мисс Плендерлейт. – Фостер сказал, из него сразу можно стрелять.

На этот раз Николсон не смог сдержаться и изумленно посмотрел на нее. Он поморгал под потоками ливня, чтобы попытаться разглядеть выражение лица почтенной леди, а уже в следующее мгновение напрочь позабыл о ее существовании и приподнялся с сиденья, уставившись вперед, в то время как рука его машинально метнулась к оружию.

Даже с расстояния около пятидесяти футов взрыв прогремел оглушительно, а воздушная волна ощутилась как удар невидимой руки по лицу. Из огромной дыры в правом борту торпедного катера вырвались языки пламени и повалили клубы дыма, и пожар немедленно охватил всю среднюю часть корабля. Японские моряки, которым теперь стало не до пленников, стремительно развернулись к огню, но один из них потерял равновесие из-за ударной волны и споткнулся. Он отчаянно замахал руками, пытаясь устоять на палубе, и выронил оружие, а потом и вовсе свалился за корму в море. Второй успел сделать пару шагов вперед да так и рухнул ничком, сраженный насмерть выстрелом Николсона. Его тело еще не коснулось палубного настила, а Маккиннон с топором в руке уже бросился к носу лодки и одним яростным ударом по планширу перерубил туго натянутый буксирный трос. Не мешкая, старший помощник что есть силы толкнул румпель на правый борт, и шлюпка медленно развернулась на запад, в то время как торпедный катер продолжал идти против волн в северо-восточном направлении и уже через полминуты полностью скрылся в пелене дождя и быстро сгущающейся темноте – исчезло даже высоко взметнувшееся над мостиком пламя.

Быстро, в странном молчаливом единодушии моряки поставили мачту и подняли люгер и кливер, и шлюпка понеслась через ливень и полумрак со всей скоростью, какую только можно было выжать из дырявых парусов, едва не зачерпывая через левый планшир воду. Николсон держал курс норд-тень-вест: когда на торпедном катере оправятся от потрясения и потушат пожар – все-таки даже столь мощный взрыв вряд ли мог полностью вывести из строя корабль подобных размеров, – они бросятся на поиски лодки, но искать почти наверняка будут на юго-западе, в направлении, куда дует ветер, где находится Зондский пролив и где беглецов ждет свобода.

Прошло пятнадцать долгих минут – пятнадцать минут, на протяжении которых лишь бились о корпус волны, хлопали на ветру потрепанные паруса, скрипели блоки да постукивала рея о мачту. Время от времени кто-нибудь собирался заговорить, порассуждать о причине взрыва на борту торпедного катера, однако один лишь вид фигурки с прямой как жердь спиной и в нелепой соломенной шляпке, пришпиленной к узлу седых волос, сразу отбивал желание к дискуссии. Было нечто в атмосфере, нечто в самой фигурке, ее осанке, безразличии к холоду и дождю, нечто в ее пылкой гордости и полнейшей беспомощности, что пресекало досужую болтовню, пресекало вообще любые разговоры.

Мужество сделать первый шаг, равно как и такт не уязвить пожилую женщину, нашлись у Гудрун Драхман. Держа на руках завернутого в одеяло мальчика, она осторожно встала и по перекошенным доскам настила перебралась к пустующему месту рядом с мисс Плендерлейт – к месту, которое ранее занимал бригадный генерал. Николсон наблюдал за девушкой, невольно затаив дыхание. Уж лучше бы она не вмешивалась. В такой ситуации запросто можно было допустить ошибку, да почти невозможно было не допустить. Однако Гудрун действовала безупречно.

Минуту-другую они просто сидели, девушка и старуха, сидели неподвижно и молча. А потом Питер, еще толком не проснувшись, вытянул из намокшего одеяла пухленькую ручку и коснулся влажной щеки мисс Плендерлейт. Та вздрогнула и полуобернулась. Улыбнувшись, она взяла мальчугана за руку, а в следующее мгновение, наверное даже не отдавая отчета в своих действиях, пересадила его к себе на колени и обняла своими тонкими руками. Обняла крепко, однако малыш, как будто уловив что-то неладное в общем настроении, лишь сонно пошевелился и сосредоточенно посмотрел на нее из-под полуопущенных век. Затем улыбнулся ей, так же сосредоточенно, и старушка снова стиснула его в объятиях, еще даже крепче, и снова улыбнулась. То была улыбка надломленной души, но все же улыбка.

– Почему ты села рядом со мной? – спросила мисс Плендерлейт. – Ты и малыш – почему? – Голос ее звучал очень тихо.

– Не знаю. – Гудрун покачала головой, словно бы впервые задумавшись о своем мотиве. – Просто не знаю.

– Ничего, зато я знаю. – Почтенная леди взяла мисс Драхман за руку и улыбнулась ей. – Это очень любопытно, это действительно очень любопытно… То, что ты это уловила, я имею в виду. Ведь он сделал это ради тебя – тебя и малыша.

– Вы хотите сказать…

– Фостер Неустрашимый. – Несмотря на несуразность этих слов, мисс Плендерлейт произнесла их, словно молитву. – Фостер Неустрашимый Фарнхолм. Так мы его называли. Еще когда учились в школе. Он не боялся ничего, что существует на земле.

– Вы знали его так давно, мисс Плендерлейт?

– Он говорил, что ты лучшая из всех нас. – Мисс Плендерлейт даже не услышала вопроса. Она задумчиво покачала головой, и глаза ее потеплели при воспоминании. – Днем он все подначивал меня насчет тебя. Говорил, что не понимает, куда смотрят молодые люди нынешнего поколения, и что, будь он лет на тридцать моложе, уже давным-давно отвел бы тебя к алтарю.

– Очень мило с его стороны. – Гудрун улыбнулась без тени смущения. – Но ведь он меня почти не знал.

– Так он и сказал, именно так и сказал. – Мисс Плендерлейт осторожно вытащила большой палец мальчика у него изо рта: малыш снова засыпал. – Фостер всегда говорил, что образование, конечно же, очень важно, но в действительности особой роли не играет, потому что ум гораздо важнее. Но и ум значит не так уж много, потому что важнее всего все-таки здравый смысл. И он сказал, что понятия не имеет, есть ли у тебя образование, ум или здравый смысл, да и ерунда все это, потому что даже слепой увидит, что у тебя доброе сердце, а важнее доброго сердца в нашем мире ничего нет. – Старушка вновь улыбнулась, и ее скорбь несколько развеялась в ностальгических воспоминаниях. – Фостер частенько сетовал, что добросердечных людей вроде него уже почти не осталось.

– Бригадный генерал Фарнхолм был очень добрым, – прошептала Гудрун.

– Бригадный генерал Фарнхолм был очень умным человеком, – мягко поправила ее мисс Плендерлейт. – Достаточно умным, чтобы… Впрочем, ладно. Ты и малыш. Мальчика он тоже очень любил.

– «А в ореоле славы мы идем из мест святых, где был наш дом!»[16] – пробормотал Уиллоби.

– Что-что? – удивленно посмотрела на него пожилая дама. – Что вы сказали?

– Ничего, мисс Плендерлейт, просто в голову пришло.

Она улыбнулась ему, а потом лишь сидела и смотрела на мальчугана. Вновь воцарилось молчание, но на этот раз сочувственное. В конце концов его нарушил капитан Файндхорн, заговорив впервые за долгое время и озвучив тот самый вопрос, ответ на который всем так хотелось узнать:

– Если нам и суждено вернуться домой, то этим мы все будем обязаны бригадному генералу Фарнхолму. Уверен, никто из нас этого не забудет. Вы сказали нам, почему он это сделал, мисс Плендерлейт. И вы, похоже, знали его лучше любого из нас. Можете рассказать, как он это сделал?

– Расскажу, – кивнула мисс Плендерлейт. – Все очень просто, потому что Фостер был очень простым и прямым человеком. Вы же видели кожаный саквояж у него в руке?

– Разумеется, – улыбнулся капитан. – Тот самый, в котором он держал свои… хм, свои припасы.

– Совершенно верно, виски. Кстати говоря, алкоголь Фостер не переносил и использовал его только для маскировки. Как бы то ни было, он оставил все бутылки и прочее содержимое сумки на том маленьком острове, в углублении в скале, если не ошибаюсь. А потом он…

– Что? Что вы сказали? – подал голос ван Эффен, еще не совсем пришедший в себя после удара по голове. Слишком сильно наклонившись вперед на скамье, он поморщился от боли в раненой ноге. – Бригадный генерал оставил… свои вещи на острове?

– Именно это я и сказала. Что тут удивительного, мистер ван Эффен?

– Нет-нет, ничего удивительного. – Голландец отодвинулся назад и улыбнулся: – Продолжайте, пожалуйста.

– На этом, собственно, все. Той ночью он нашел на берегу уйму японских гранат и штук пятнадцать положил в свой саквояж.

– В саквояж? – Николсон похлопал по сиденью рядом с собой. – Но они лежат под этой скамьей, мисс Плендерлейт.

– Фостер нашел больше, чем показал вам. – Ее голос звучал совсем тихо. – И все эти гранаты он взял с собой на катер. С его знанием японского языка ему не составило труда убедить японцев, будто списки Яна Беккера попали к нему. И когда они потребовали показать документы, Фостер просто сунул руку в саквояж и выдернул из гранаты чеку. Он сказал, что это займет всего четыре секунды.

Той ночью на небе не было ни луны, ни звезд – лишь темные, несущиеся сплошной массой тучи, и Николсон час за часом вел шлюпку исключительно по наитию. Ранее на корпусе компаса треснуло стекло, вследствие чего почти весь спирт испарился, и картушка вертелась столь неудержимо, что разобрать деления на ней в слабеющем луче фонаря представлялось совершенно невозможным. Поэтому старший помощник шел в бейдевинд, чтобы ветер всегда задувал слева по корме, делая при этом ставку на постоянство пассата или, по крайней мере, на незначительность его возможного изменения. Но даже с этим допущением управление шлюпкой требовало усилий, поскольку через расщепленные планки на корме поступало все больше и больше воды, и из-за проседания суденышко то и дело отклонялось на юг.

В течение ночи тревога и напряжение Николсона возрастали, и это напряжение передавалось большинству остальных пассажиров, из которых спали лишь очень немногие. Вскоре после полуночи, даже по грубой прикидке, шлюпка должна была находиться в десяти-двенадцати милях от Зондского пролива, не дальше, а скорее, гораздо ближе, быть может, и вовсе в пяти милях. И тревога старпома была отнюдь не безосновательной. Имеющаяся у них карта Восточного архипелага практически пришла в негодность, покрывшись солевыми пятнами и сопрев, однако он более чем отчетливо помнил скалы, рифы и отмели близ юго-восточного побережья Суматры. Но их координаты в его памяти не отложились, да и о точном местонахождении шлюпки оставалось только гадать, – вполне возможно, его широтные расчеты были настолько ошибочны, что они вообще промахнутся мимо Зондского пролива. Шансы вспороть днище о какой-нибудь прибрежный риф нисколько не уступали шансам благополучно приблизиться к берегу, а пассажиры были так больны, измотаны и изранены, что, если их угораздит разбиться хотя бы в полумиле от суши, половине из них на спасение нечего будет и надеяться. А если даже удастся избежать все подстерегающие опасности, то еще нужно будет подойти к берегу через мощный прибой.

В начале третьего ночи Николсон отправил боцмана и Ваньера на нос в качестве впередсмотрящих. Вести наблюдение вызвалось еще человек пять, но старший помощник раздраженно велел им оставаться на своих местах и для обеспечения максимальной устойчивости залечь как можно ниже на дне лодки. Он мог бы еще добавить, что глаза Маккиннона наверняка лучше всех остальных, вместе взятых, однако озвучивать это не стал.

Прошло полчаса, и внезапно Николсон ощутил некую слабую перемену. Внезапной была не сама перемена – она происходила вот уже какое-то время, – а ее осознание, обрушившееся на него сродни удару. Он напряженно вгляделся во тьму впереди. Да, менялась длинная низкая зыбь с северо-запада, с каждой минутой становясь короче и круче, а он настолько устал, настолько физически вымотался, вслепую управляя шлюпкой всю ночь напролет, что чуть ли не упустил это явление. Ветер же дул как и на протяжении последних часов, ни усиливаясь, ни ослабевая.

– Маккиннон! – От его хриплого оклика с полдесятка дремавших пассажиров зашевелились и уселись на местах. – Мы идем по отмели!

– Похоже, сэр, вы правы! – прокричал против ветра боцман, не особенно обеспокоенный новостью.

Он стоял в полный рост на мачтовой банке с правого борта и вглядывался вперед, держась одной рукой за мачту, другой прикрывая глаза от дождя.

– Что-нибудь видите?

– Ни черта! Хоть глаз выколи, сэр! – бодро отозвался Маккиннон.

– Продолжайте вести наблюдение. Ваньер?

– Сэр?

Голос четвертого помощника прозвучал воодушевленно и при этом вполне твердо. Еще двенадцать часов назад пребывая на грани нервного истощения, он невероятно быстро оправился, и, судя по всему, силы у него восстановились куда успешнее, нежели у всех остальных.

– Опустите люгер! И как можно быстрее! Не укладывайте, нет времени! Ван Эффен, Гордон, помогите ему!

Шлюпка между тем начала бешено биться на стремительно сокращающихся волнах.

– Так ничего и не видно, боцман?

– Совсем ничего, сэр!

– Развяжите Сирана. И двух его матросов. Пускай перейдут на середину. – С полминуты он дожидался, пока трое неловко перебирались по шлюпке. – Сиран, ты и твои люди садитесь каждый на уключину. Гордон, вы – четвертый. По моей команде вставляете весла и начинаете грести.

– Не этой ночью, мистер Николсон.

– Что-что?

– Все вы слышали. Я сказал «не этой ночью», – последовал холодный и заносчивый ответ. – У меня руки онемели. К тому же я не испытываю абсолютно никакого желания сотрудничать.

– Брось дурить, Сиран! От этого зависят жизни!

– Только не моя. – В темноте блеснули зубы капитана «Керри дансер». – Я прекрасно плаваю, мистер Николсон.

– Если не ошибаюсь, ты бросил сорок человек умирать? – с более чем очевидным намеком спросил старший помощник.

Во внезапно повисшей тишине предохранитель его кольта щелкнул неестественно громко. Прошла секунда, другая, третья, и затем Сиран звучно вставил уключину в гнездо, взял весло и пробурчал приказ своим матросам.

– Благодарю, – процедил Николсон, после чего повысил голос: – Всем внимание! Насколько я могу судить, мы приближаемся к берегу. Не исключено, что нам встретятся скалы, рифы или сильный прибой. Шлюпка может разбиться или опрокинуться – вероятность этого мала, но все же стоит принять ее во внимание.

«Будет настоящим чудом, если этого не произойдет», – мрачно подумал он.

– Если окажетесь в воде, помогайте друг другу. Цепляйтесь за лодку, весла, спасательные круги – в общем, за все, что останется на плаву. И что бы ни произошло, держитесь друг друга. Всем понятно?

Последовал нестройный утвердительный гул. Старпом обвел лучом фонаря шлюпку. Насколько можно было различить в хилом желтом свете, все пассажиры бодрствовали, и даже промокшая, бесформенная одежда не могла скрыть напряженность в их позах. Николсон поспешил выключить фонарь: каким бы слабым ни был свет, зрачки из-за него сужались, вследствие чего ухудшалось ночное зрение.

– По-прежнему ничего, боцман? – крикнул он.

– Ничего, сэр! Темно, как… Подождите-ка! – Маккиннон замер, держась за мачту и склонив голову набок.

– Ну что там? – не выдержал Николсон. – Что видно?

– Буруны! Буруны на рифах или прибой! Я слышу!

– Где? Где?

– Впереди! Пока не разглядеть. – (Пауза.) – Кажется, по правому борту!

– Спустить кливер! – распорядился старший помощник. – Ваньер, убрать мачту!

Он навалился на румпель, разворачивая шлюпку против ветра и волн. Лодка слушалась руля крайне неохотно – как-никак в ее кормовой части плескалось по меньшей мере двести литров морской воды, – но в конце концов, даже погруженная в воду и преодолевающая сопротивление волн, по инерции от тяги кливера медленно совершила маневр.

– Вижу! – прокричал Маккиннон с носа. – Справа по корме!

Николсон изогнулся и оглянулся через плечо. Пару мгновений он ничего не различал, даже ничего не слышал, а затем и увидел, и услышал – тонкую белую линию во мраке, длинную непрерывную линию, постепенно исчезающую и появляющуюся вновь, только уже ближе. Прибой, наверняка это прибой, буруны так в темноте не выглядят. Что ж, спасибо и на этом. Николсон снова повернулся к носу:

– Так, боцман, бросайте!

Маккиннон дожидался этой команды с плавучим якорем наготове, держа его за металлический обод горловины. Он закинул приспособление как можно дальше вперед и затем, стоило конусу якоря наполниться водой и начать тянуть, принялся вытравливать трос.

– Весла разобрать!

Маккиннон убрал руль, вставил веретено рулевого весла в стропку и теперь неистово загребал, чтобы сохранять направление шлюпки против волн, пока не станет держать плавучий якорь, – и работа эта была нелегкой, поскольку в темноте волн было не разглядеть и ориентироваться приходилось по задувающему в лицо ветру да смещениям наполненной водой лодки. До него донеслись звуки возни и приглушенные ругательства мужчин, пытающихся высвободить застрявшие весла, а затем металлический лязг весел об уключины.

– Обе на воду! Дружнее, ребята! – скомандовал старпом. – Легче, легче!

В таком мраке он даже не надеялся на слаженную греблю. Лишь бы гребли, а он будет корректировать отклонения рулевым веслом. Николсон быстро оглянулся через плечо. Линия прибоя теперь находилась почти точно за кормой, и до его слуха даже против ветра отчетливо доносился глухой рокот. Возможно, расстояние составляло ярдов пятьдесят, а может, и двести пятьдесят. В темноте было не разобрать.

Николсон повернулся обратно и попытался всмотреться за нос шлюпки, однако в глаза хлестали соленые брызги и дождь, и ничего не было видно. Зато ветер, похоже, усиливался. Старший помощник сложил ладони рупором и прокричал:

– Как держит якорь, Маккиннон?

– О, все в порядке, сэр. Держит будь здоров!

Несколько фатомов троса плавучего якоря уже туго натянулись, и боцман как раз закончил прокалывать большим ножом прилаженный к якорной веревке мешок с маслом. Отверстий он проделал много, поскольку необходимости в продолжительном вытекании масла не было, и чем больше его окажется на поверхности моря, тем легче лодке будет преодолеть прибой. Маккиннон передал мешок на нос, еще немного вытравил трос и затем накрепко привязал его к мачтовой банке.

Подготовку к высадке успели закончить как раз вовремя. До прибоя действительно оставалось около пятидесяти ярдов, а вовсе не двести пятьдесят, так что к этому моменту шлюпка уже достигла вспененных валов. Медленно и осторожно, со знанием дела, эффективно используя весла, рулевое весло и плавучий якорь, Николсон направил лодку кормой вперед на сглаженный склон волны. Гребцы подняли из воды весла, Маккиннон потянул на себя плавучий якорь, и почти моментально суденышко набрало скорость, взмыло вверх и стремительно, ровно и беззвучно понеслось на гигантском вале, закручивающемся на конце и разбивающемся в бурлящую пену. По команде старшего помощника весла снова были погружены в воду, боцман стравил веревку, и лодка внезапно практически остановилась, а потом перевалила через гребень волны и опять помчалась по отмелому взморью в фосфоресцирующей дымке пены и брызг: масло еще не успело распространиться так далеко. Белые воды с обеих сторон опережали их в гонке до суши, поскольку натянутый как струна якорный трос сдерживал шлюпку, одновременно сохраняя ее направление точно на берег. И вот именно тогда, когда худшее, казалось бы, осталось позади, Николсон, напряженно вглядывающийся вперед за корму, увидел нечто, нарушающее однородный пейзаж прибоя. Едва лишь распознав опасность, он издал хриплый предупредительный крик, вот только было уже поздно.

Зазубренная скала – или же то был острый край коралла – распорола днище мчащейся шлюпки от кормы до самого носа. Содрогаясь всем корпусом, лодка резко затормозила, людей, от неожиданности не удержавшихся на местах, швырнуло вперед на корму, и двое-трое вылетели за борт. А мгновение спустя разбитая шлюпка завалилась набок и опрокинулась, катапультировав в бурлящий прибой всех остальных пассажиров.

О следующих секундах у всех сохранились лишь спутанные, толком не сформировавшиеся воспоминания: как они кувыркались в волнах, глотали соленую воду, поднимались на ноги на галечном мелководье, чтобы тут же оказаться сбитыми прибоем и врезаться в перевернутую лодку, вновь вставали, стараясь удержать равновесие под напором теперь уже отступающих волн, неуклюже брели к берегу и обессиленно, еле дыша, валились на вожделенную сушу.

Николсон выбирался на берег трижды. Первый раз с мисс Плендерлейт. При крушении ее швырнуло прямо на него, и вот так вместе они и вылетели за корму, и вместе же пошли ко дну. Инстинктивно старпом обхватил женщину рукой, а она оказалась чуть ли не вдвое тяжелее, нежели можно было вообразить по ее виду, к тому же обеими руками вцепилась в свою тяжелую сумку и всячески сопротивлялась его стараниям вырвать у нее этот опасный груз – сопротивлялась с небывалой силой, безумной и самоубийственной, порожденной, несомненно, страхом и паникой. Каким-то образом ему все-таки удалось вытащить мисс Плендерлейт на сушу, причем свой драгоценный багаж она так и не выпустила. Николсон дождался отступления волны и снова бросился в море, чтобы помочь Ваньеру вынести капитана. Файндхорн отказывался от помощи, все повторял, что справится сам, однако из-за ранения и тягот прошедшей недели силы оставили его, ноги не слушались, и он наверняка так и утонул бы, где барахтался, на глубине два фута. Поскальзываясь, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, старший и четвертый помощники выволокли своего капитана на берег и опустили на гальку вне досягаемости прибоя.

К тому времени на берегу сбилось плотной кучкой уже около десяти человек, чьи смутные очертания во тьме лишь угадывались: кто лежал, кто сидел, кто стоял, задыхаясь, издавая стоны, судорожно отрыгивая морскую воду. Николсон, жадно хватая ртом воздух, начал было проводить быструю перекличку, но не продвинулся дальше первого же имени:

– Гудрун. Мисс Драхман! – Отклика не последовало, только стенания и звуки рвоты. – Мисс Драхман! Кто-нибудь видел мисс Драхман? Питера кто-нибудь вытащил? – (Молчание.) – Да отвечайте же, ради бога! Питера видели? Маленького мальчика? Хоть кто-нибудь?

Лишь глухой шум прибоя да шуршание отступающих волн о гальку.

Николсон рухнул на колени и вгляделся в силуэты и лица лежащих на берегу. Ни малыша, ни девушки. Старпом вскочил, случайно толкнув кого-то стоящего на пути, и как безумный помчался в море. В воде его тут же сбила накатывающая волна, но через мгновение он, словно кошка, уже снова был на ногах. Всю его усталость как рукой сняло. Кто-то последовал вслед за ним, однако ему было не до выяснения личности.

Взметая брызги, Николсон побежал по воде, но успел сделать лишь шесть размашистых шагов, как что-то больно ударило его по коленным чашечкам. Это оказалась дрейфующая перевернутая шлюпка. Почти парализованный от шока, Николсон по инерции кувыркнулся в воздухе, врезался плечом в киль и плюхнулся плашмя на спину с другой стороны лодки с такой силой, что у него из легких выбило весь воздух. Он снова вскочил и снова побежал, подстегиваемый страхом и невыразимым гневом, подобного которому ему никогда не доводилось испытывать. Кроме эмоций, Николсона терзала физическая боль в груди и ногах, но все равно он безжалостно гнал себя вперед, словно бы и не жег его огонь в коленях и груди, отчаянно требующей кислорода. Через пару шагов старший помощник опять на что-то наткнулся, на этот раз мягкое и податливое, отскочившее от него спиной назад в набегающую волну. Он поспешно нагнулся, ухватил человека за рубашку и поднял, одновременно стараясь удержаться под напором очередного вала.

– Гудрун?

– Джонни! Ох, Джонни! – Девушка прижалась к нему, и он ощутил, что ее всю колотит.

– Питер! Где Питер? – выпалил Николсон.

– Ох, Джонни! – запричитала она, напрочь утратив привычное самообладание. – Лодка ударилась, и… и…

– Где Питер? – свирепо закричал старпом и неистово затряс Гудрун, впившись пальцами ей в плечи.

– Не знаю, я не знаю! Я… Я не могу его найти!

Мисс Драхман вырвалась из его рук, бросилась в сторону и нырнула в бурлящую воду, доходящую им до пояса. Николсон схватил ее и рывком поднял на ноги. Ваньер – а это именно он побежал за старпомом в море – оказался прямо перед ним, и Николсон толкнул к нему девушку:

– Отведите ее на берег, Ваньер.

– Я не пойду! Не пойду! – Гудрун попыталась высвободиться из рук четвертого помощника, однако у нее уже практически не осталось сил. – Я потеряла его! Потеряла!

– Ваньер, вы меня слышали? – рявкнул старпом и двинулся от берега.

– Да, сэр, – промямлил ему вслед подчиненный и потащил бьющуюся в истерике девушку через прибой.

Снова и снова Николсон нырял во вспененную воду, отчаянно шарил по гальке на дне, снова и снова поднимался на поверхность с пустыми руками. Один раз он решил было, что нащупал малыша, но это оказалась всего лишь пустая сумка. Мужчина остервенело отшвырнул бесполезную вещь и принялся искать чуть подальше, возле потопившего шлюпку коралла. Здесь вода доходила ему почти до плеч, волны с монотонной регулярностью сбивали его с ног, но он продолжал нырять, захлебываясь, снова и снова выкрикивая имя мальчика, словно безумную литанию, – продолжал в непостижимых, нечеловеческих усилиях погружать в море свое изможденное тело, движимый ужасом и затмевающей рассудок жуткой тоской, неведомой ему доселе тоской, способной разорвать человеческое сердце. После крушения прошло уже две минуты, а то и все три, и даже в своем обезумевшем состоянии старший помощник понимал, что так долго мальчику под водой ни за что не выжить. Он отогнал от себя эту единственную здравую мысль и вновь нырнул во вспененную волну. И снова ничего – ни на галечном дне, ни на поверхности, только ветер, ливень, темнота и грохочущий прибой. А затем сквозь ветер и шум моря он ясно расслышал новый звук.

Справа от него, со стороны берега, примерно в тридцати ярдах, раздался тонкий испуганный плач ребенка. Николсон развернулся и бросился в том направлении, проклиная глубокие воды, из-за которых его неловкий бег казался гротескно замедленным. Снова заплакал ребенок, на этот раз не более чем в дюжине футов от него. Старпом закричал и услышал в ответ мужской голос, а в следующее мгновение оказался рядом с ним – крупным человеком ростом с него самого, держащим высоко на руках малыша.

– Очень рад вас видеть, мистер Николсон. – Слабый голос ван Эффена звучал словно издалека. – Мальчишка в порядке. Возьмите его, пожалуйста.

Старший помощник едва успел перехватить мальчика, как голландец покачнулся и во весь рост рухнул ничком во вспененную воду.