Николсон медленно встал и отер пот со лба. Для раннего утра было уже жарко, хотя адское пекло еще не наступило. В правой руке, свободно свисающей вдоль тела, Николсон крепко сжимал рукоятку кольта. Он даже не помнил, как достал оружие из-за ремня. Указав на лежащее тело, он произнес:

– Этот человек мертв. – В полной тишине его тихий голос прозвучал очень отчетливо. – У него нож в спине. И убийца среди нас.

– Мертв? Вы сказали, мертв? Нож в спине? – Лицо Фарнхолма нельзя было назвать приятным, когда он, пробравшись на нос, опустился на колени возле муллы. Через мгновение он вскочил на ноги, его губы превратились в тонкую белую линию на темном лице. – В самом деле мертв! Николсон, дайте мне ваш пистолет! Я знаю, кто это сделал!

– Никаких пистолетов! – Старший помощник твердо уперся рукой в грудь Фарнхолма, удерживая его на месте. – Прошу прощения, бригадный генерал, но, пока капитану нездоровится, на шлюпке главный – я. И я не допущу самочинных расправ. Так кто, по-вашему, это сделал?

– Разумеется, Сиран! – Фарнхолм немного успокоился, но глаза у него по-прежнему сверкали холодной яростью. – Вы только посмотрите на этого убийцу и подонка: сидит себе и ухмыляется!

– «С ножом под епанчою льстец проворный»[14], – нараспев произнес Уиллоби.

Голос у него был слабым и хриплым, однако он был спокоен и уже походил на себя прежнего: ночной сон определенно оказал на него благотворное воздействие.

– Он вовсе не у кого-то под епанчой, – заметил Николсон, – а торчит из спины Ахмеда. И все из-за моей чертовой преступной беспечности, – добавил он с горечью, внезапно осознав собственный промах. – Совсем забыл про складной нож в снаряжении второй шлюпки, так же как и про два топорика… Но почему именно Сиран, бригадный генерал?

– Да боже мой, кто же еще-то? – Картинным жестом Фарнхолм указал на труп. – Мы ведь ищем хладнокровного убийцу, а? И кто это может быть, кроме Сирана?

– А что еще, бригадный генерал? – пристально посмотрел на него старпом.

– Что значит, «что еще»?

– Вы все прекрасно понимаете. Если нам придется пристрелить Сирана, плакать о нем я буду не больше вашего, но для обвинения потребуются хоть какие-то улики.

– Какие еще улики вам нужны? Ахмед сидел лицом к корме, так? И его закололи в спину. Значит, это сделал кто-то, кто находился на носу, а за Ахмедом только три человека и сидели: Сиран и двое его головорезов!

– У нашего приятеля нервный срыв. – Тон Сирана был таким же спокойным и невозмутимым, как и выражение лица. – Слишком долгое плавание в открытой шлюпке в тропических морях может сотворить с человеком ужасные вещи.

Сжав кулаки, Фарнхолм ринулся было на него, но Николсон и Маккиннон тут же схватили его за руки.

– Не глупите! – резко сказал старший помощник. – Насилием ничего не решить, а в нашей тесноте нам только драки и не хватало. – Он отпустил Фарнхолма и внимательно посмотрел на бывшего капитана «Керри дансер». – Возможно, вы правы, бригадный генерал. Ночью я действительно слышал какое-то движение на носу и что-то похожее на стук. А потом всплеск. Но я проверял место, где сидел мулла.

– Его сумка пропала, Николсон. Догадываетесь, где она сейчас?

– Я же видел ее, – спокойно отозвался старпом. – Парусиновая и очень легкая, такая ни за что не утонет.

– Боюсь, сэр, что она все-таки утонула. – Маккиннон кивнул на нос. – Якорь исчез.

– Использовали в качестве груза, да, боцман? Тогда, само собой, утонула.

– Ну вот вам и объяснение, – нетерпеливо подхватил Фарнхолм. – Они убили Ахмеда и выбросили его сумку за борт. Вы два раза осматривали шлюпку после какого-то шума и оба раза видели, что Ахмед сидит прямо. Наверное, его кто-то держал – за рукоятку ножа, что вонзили ему в спину. А чтобы проделать такое, нужно находиться у него за спиной, то есть на носу, где только трое этих чертовых убийц и сидят. – Он тяжело дышал, по-прежнему крепко сжимая кулаки и сверля Сирана взглядом.

– Звучит вполне убедительно, – признал Николсон. – Как насчет остального?

– Какого еще «остального»?

– Бросьте. Не могли же они убить его лишь затем, чтобы немного размяться. Какой у них был мотив?

– Откуда, черт побери, мне знать их мотив?

– Послушайте, бригадный генерал, – вздохнул старпом, – мы ведь не полные идиоты. Конечно же, мотив вам известен. Вы обвинили Сирана в преступлении, даже не раздумывая. Вас не удивило исчезновение сумки Ахмеда. И он был вашим другом.

На какое-то мгновение в глазах Фарнхолма что-то промелькнуло, какая-то слабая тень, которая отразилась во внезапном напряжении, с которым Сиран сжал губы, как будто эти двое обменялись настороженными взглядами. Однако солнце еще не взошло, и потому Николсон решил, что это переглядывание ему просто-напросто померещилось, а кроме того, одна лишь мысль о каком-либо сговоре между двумя этими мужчинами противоречила здравому смыслу. Доберись Фарнхолм до оружия – и от Сирана останется лишь воспоминание.

– Что ж, полагаю, вы имеете право знать. – Бригадный генерал сохранял невозмутимый вид, но его мозг лихорадочно работал, сочиняя достаточно правдоподобную историю. – Теперь-то это никому не причинит вреда. – Он наконец перестал испепелять Сирана взглядом и посмотрел на мертвое тело. Выражение его лица и тон голоса разом смягчились. – Вы сказали, что Ахмед был моим другом. Да, был, но совсем недолго, да и то лишь потому, что ему отчаянно требовался товарищ. Его звали Ян Беккер, и он был соотечественником нашего ван Эффена. Ян много лет прожил на Борнео, в голландской части острова, под Самариндой, где представлял интересы одной крупной амстердамской фирмы и руководил сетью речных каучуковых плантаций. Помимо кое-чего другого.

Тут Фарнхолм умолк, и Николсону пришлось подстегнуть его:

– А конкретнее?

– Я не совсем уверен, но, судя по всему, Ян работал на голландское правительство. Точно знаю, что несколько недель назад он выявил и разоблачил глубоко законспирированную сеть пособников Японии в Восточном Борнео, и несколько десятков предателей были арестованы и без проволочек расстреляны. Также ему удалось заполучить полный список всех японских агентов и пособников в Индии, Бирме, Малайе и Ост-Индии. Как раз в той сумке он его и хранил, и для союзников эти сведения были бесценны. Японцы проведали, что Ян завладел списком их шпионов, и назначили за него – живого или мертвого – огромную награду, и столько же за возвращение или уничтожение секретных данных. Он сам мне это рассказал. Каким-то образом Сирану стала известна вся эта история, и с тех пор он охотился за денежками. Что ж, он их заработал, но, клянусь Богом, их ему не получить!

– И поэтому Беккер, или как там его звали, рядился в муллу?

– Это была моя идея, – со вздохом признался Фарнхолм. – Тогда она показалась мне верхом хитрости. Мусульманские священники ничем не отличаются от любых других священников в мире: священник-ренегат, пьющий виски, становится объектом презрения, и все его избегают. Я как мог изображал забулдыгу – а кто еще стал бы собутыльником такого изгоя? Но похоже, наш спектакль оказался недостаточно убедительным. Хотя вряд ли у нас вообще имелись шансы. Беккера объявили в розыск по всей Ост-Индии.

– Ему еще очень повезло, что удалось столько продержаться, – согласился Николсон. – Так вот почему японцы приложили столько усилий, чтобы остановить нас?

– Господи, ну конечно! Теперь-то это должно быть очевидно! – Фарнхолм нетерпеливо покачал головой и снова уставился на Сирана. Гнев в его глазах уступил место холодной, неумолимой целеустремленности. – Я скорее выпущу в шлюпку королевскую кобру, чем позволю оставаться с нами этой кровожадной скотине. Николсон, вам не стоит пачкать руки. Дайте мне пистолет!

– Как все удобно получается, – пробормотал Сиран. – Мои поздравления, Фарнхолм. Салютую вам.

Если ему чего и не хватало, то уж точно не храбрости. Николсон с любопытством посмотрел на капитана «Керри дансер», затем перевел взгляд на бригадного генерала:

– О чем это он?

– Откуда мне знать, черт побери! Мы просто теряем время. Дайте пистолет!

– Нет.

– Ради всего святого, почему нет? Бросьте, старпом! Да я и гроша ломаного не дам за жизнь любого из нас, пока этот тип остается на шлюпке!

– Скорее всего, вы правы, – кивнул Николсон. – Но подозрение, каким бы серьезным оно ни было, еще не доказательство. Даже Сиран заслуживает суда.

– Господи боже мой! – взорвался Фарнхолм. – Неужели вы не понимаете, что все эти старомодные англосаксонские представления о честной игре и справедливости хороши только в надлежащее время и в надлежащем месте? А сейчас для них не подходит ни время, ни место! На кону наше выживание!

– Я знаю, – ответил Николсон. – Сирану все это чуждо, он не узнал бы крикетную биту, даже если бы увидел. Вернитесь на место, бригадный генерал, будьте так добры. Мне вовсе не плевать на безопасность людей на шлюпке. Боцман, разрежь бросательный трос на три части и займись этими типами. Если узлы окажутся чересчур тугими, ничего страшного.

– Вот как? – Бывший капитан «Керри дансер» вскинул брови. – А если мы откажемся подчиниться такому обращению?

– Да и пожалуйста, – безразлично пожал плечами Николсон. – Я передам пистолет бригадному генералу.

К задаче по обеспечению неподвижности Сирана и двух его матросов Маккиннон подошел весьма ответственно и не отказал себе в мрачном удовольствии связать веревки как можно крепче. Когда он закончил, у всех троих руки и ноги были стянуты настолько, что они не могли даже пошевелиться, а в качестве дополнительной меры предосторожности боцман привязал концы веревок к кольцевому болту на носу. Фарнхолм больше не бушевал, однако ни от кого не укрылось, что, вернувшись на свое место рядом с мисс Плендерлейт, он устроился между ней и кормой. Так он одновременно мог видеть свою подругу и следить за носом лодки. Карабин он положил на сиденье рядом с собой.

Покончив с делом, Маккиннон вернулся на корму и сел возле Николсона. Достав черпак и мерный стаканчик, он приготовился к раздаче утренней порции воды, но вдруг повернулся к старпому. Несколько пассажиров пока еще переговаривались меж собой – после подъема солнца над горизонтом желание поболтать у всех отобьет напрочь, – так что тихий голос боцмана не был слышен уже с двух футов.

– До Дарвина очень далеко, сэр, – начал он исподволь.

Николсон вяло пожал плечами и улыбнулся, хотя с лица его не сходила хмурая озабоченность.

– И ты, боцман? Возможно, мое решение ошибочно. Нисколько не сомневаюсь, что Сиран так и не предстанет перед судом. Но убить его я не могу, пока еще нет.

– Он просто выжидает удобного случая, сэр. – Маккиннон тоже был озабочен. – Он убийца. Вы слышали рассказ бригадного генерала.

– В том-то и дело, что слышал. – Старпом мрачно кивнул, взглянул на Фарнхолма, затем на боцмана и уставился на свои руки. – Я не поверил ни единому его слову. Он врал от начала до конца.

Солнце катилось по восточному горизонту, подобно огромному пылающему шару. В течение часа разговоры полностью смолкли, и люди вновь замкнулись в скорлупе отстраненного равнодушия, каждый в своем личном аду жажды и боли. Один бесконечный час сменял другой, раскаленное светило поднималось все выше и выше в пустую блеклую синеву безветренного неба, а шлюпка оставалась такой же неподвижной, как и на протяжении предыдущих дней. Николсон, впрочем, понимал, что за это время они на много миль продвинулись к югу благодаря существующему одиннадцать месяцев в году южному течению от пролива Банка до Зондского, пускай даже человеческий глаз и не замечал какого-либо движения относительно окружающей водной поверхности.

Равным образом не наблюдалось движения и на борту шлюпки. Солнце стремительно приближалось к зениту, и теперь даже малейшее напряжение сил изнуряло людей до крайней степени, их тяжелое дыхание с пронзительным свистом вырывалось через совершенно высохший рот и растрескавшиеся, покрытые волдырями губы. Питер поначалу вертелся и разговаривал сам с собой на одному лишь ему понятном языке, однако по мере того, как зной и влажный воздух становились все более мучительными и удушливыми, его активность и болтливость убывали, и в конце концов малыш угомонился. Он неподвижно лежал на коленях у Гудрун, глубокомысленно созерцая ее ясные голубые глаза. Постепенно веки у него налились свинцом, и он заснул. Николсон протянул руки, предлагая девушке передать ему мальчика и самой немного отдохнуть, но она лишь улыбнулась и покачала головой. Внезапно старпом осознал, чуть ли не с благоговением, что она улыбается почти всегда, когда говорит. Ладно, пусть не всегда, вот только он никогда не слышал от нее жалоб и не видел на ее лице недовольного выражения. Мужчина заметил, что Гудрун как-то странно на него смотрит, выдавил ответную улыбку и отвернулся.

То и дело с боковых сидений по правому борту доносились приглушенные голоса. О чем могли разговаривать бригадный генерал и мисс Плендерлейт, оставалось только гадать, но темы для бесед они находили, и предостаточно. В паузах между разговорами они просто сидели и смотрели друг другу в глаза, и Фарнхолм неизменно держал Плендерлейт за тонкую исхудалую руку. Два-три дня назад их поведение казалось Николсону немного забавным, он мысленно представлял себе бригадного генерала в дни давным-давно минувшей молодости, безупречно одетого во фрак с гвоздикой в петлице, с волосами и усами смоляно-черными настолько же, насколько сейчас они были снежно-белыми, и как его дожидается кеб, пока сам он стоит возле служебного входа в какой-нибудь театр. Но теперь Николсон больше не находил в этом ничего смешного. Картина выглядела безмятежной и трогательной: эдакие преданные друг другу пожилые супруги, смиренно встречающие конец, но при этом совершенно не испытывающие страха.

Николсон медленно обвел взглядом лодку. Со вчерашнего дня практически ничего не изменилось, разве что пассажиры выглядели гораздо слабее, гораздо изнуреннее прежнего – они даже не находили сил перебраться в хоть какое-то подобие тени, которое можно было отыскать на шлюпке. Люди достигли предела. И для понимания, что большинство из них от безучастности до безжизненности действительно отделяет лишь самая малость, не надо было обладать какими-либо медицинскими познаниями. Некоторые настолько увязли в своем апатичном состоянии, что им пришлось заставлять себя подниматься для получения полуденной порции воды, а один-двое и вовсе проглотили ее с трудом. Еще сорок восемь часов – и большинство пассажиров будут мертвы. У Николсона все еще имелся секстант, и потому он мог довольно точно определять координаты шлюпки: сейчас они находились недалеко от маяка Нордвахтер, милях в пятидесяти строго к востоку от Суматры. Если в течение следующих суток не поднимется ветер или не пойдет дождь, то потом будет уже не важно, изменится как-то погода или нет.

Но имелась и хорошая новость, хоть и единственная, – о здоровье капитана. Сразу же после рассвета Файндхорн пришел в сознание и теперь, сидя на поперечном сиденье, зажатый между двумя скамьями, определенно был полон решимости оставаться в ясном уме. Файндхорн даже мог внятно говорить, насколько это вообще возможно с пересохшей от жажды гортанью, и совсем не кашлял кровью. Хотя за прошедшую неделю он сильно сбавил в весе, вид у него был куда здоровее, нежели за все время после ранения. Если бы Николсон не видел своими глазами, он ни за что не поверил бы, что человек с пулей, засевшей в легком или грудной стенке, способен пережить тяготы миновавшей недели, да еще без медицинского ухода и лекарств. Однако в способность капитана полностью восстановиться собственными силами ему не верилось. Как-никак Файндхорн почти достиг пенсионного возраста, и у него, насколько знал старпом, не оставалось ни жены, ни семьи – абсолютно ничего, ради чего стоило жить. Тем поразительнее казалось выздоровление капитана и его мужество. И тем печальнее было видеть это, поскольку, несмотря на всю его титаническую волю, он по-прежнему оставался очень больным человеком, конец которого наверняка уже близок. Возможно, его поддерживало чувство долга, а может, что-то еще. Сложно сказать, что именно, а то и вовсе невозможно. Николсон и сам слишком устал, чтобы о чем-то размышлять. Все это уже не имеет значения. Он закрыл глаза, давая им отдых от неистового искрящегося блеска моря, и тихо заснул под полуденным солнцем.

Проснулся он оттого, что кто-то пил воду, но не ту жалкую порцию нагревшейся солоноватой жидкости, которую Маккиннон выдавал трижды в день, – нет, это были судорожные, жадные глотки в полный рот, с бульканьем и плеском, словно пили из ведра. Сначала Николсон решил, что кто-то прикончил оставшиеся запасы, но тут же увидел, что это не так. На скамье возле мачты сидел Синклер с ковшом в руках. Сосуд этот был довольно большой, восемь дюймов высотой, и воды в него вмещалось много. Запрокинув голову, молодой солдат как раз вливал в себя последние капли.

Старпом одеревенело поднялся на ноги, осторожно пробрался между распростертыми на скамьях телами и забрал у паренька ковш. Тот даже не сопротивлялся. Николсон поднял ковш над головой, дождался, пока в рот ему не стечет пара ленивых капель, и поморщился, почувствовав едкий соленый вкус. Морская вода. Не то чтобы он сомневался в этом изначально. Солдат уставился на него округлившимися безумными глазами, демонстрируя жалкое подобие неповиновения. За ними с выражением осоловелого безразличия наблюдали с полдесятка человек. Им было плевать. Кто-то из них наверняка видел, как Синклер зачерпывает ковшом из моря и потом пьет, но никто не потрудился его остановить. Какое там, даже окликнуть не потрудились. А может, они вообще решили, что идея не так уж плоха. Николсон покачал головой и посмотрел на паренька.

– Синклер, это была морская вода, да?

Солдат молчал. Рот у него скривился в попытке выдавить какие-то слова, но из этого ничего не получилось. Паренек не мигая таращился на старпома выпученными глазами, сумасшедшими и пустыми.

– Ты выпил полный ковш? – не отставал от него Николсон, и на этот раз солдат все-таки ответил – выдал дрожащим голосом на грани визга пространную матерную тираду.

Какое-то время старпом лишь молча взирал на него сверху вниз, затем устало пожал плечами и отвернулся. Синклер привстал с банки и потянулся за ковшом, но Николсон с легкостью его оттолкнул. Парень грузно плюхнулся обратно на сиденье, спрятал лицо в руках, оперевшись локтями на колени, и медленно покачал головой. Поколебавшись, старпом вернулся на свое место на корме.

Миновал полдень, солнце прошло зенит, и жара усилилась еще больше. На шлюпке воцарилась полная тишина, мертвая тишина; даже Фарнхолм и мисс Плендерлейт прекратили перешептываться и погрузились в беспокойный сон. А потом, в самом начале четвертого, когда, наверно, даже самые стойкие решили, что никогда им уже не выбраться из этого бесконечного преддверия ада, неожиданно произошла перемена.

Сама по себе не очень большая, перемена эта была настолько же кардинальной, насколько и внезапной – и все же столь слабой, что изнуренный рассудок поначалу ее даже не уловил или же не понял всей ее значимости. Первым это изменение заметил Маккиннон, заметил и осознал его смысл. Он резко выпрямился на сиденье и, зажмурившись от яркого солнечного света, отраженного морем, осмотрел горизонт с севера на восток. А затем потряс Николсона за плечо.

– В чем дело, боцман? – спросил старпом, едва раскрыв глаза. – Что случилось?

Маккиннон ничего не ответил, он просто сидел и смотрел, лишь его растрескавшиеся, изъязвленные губы растянулись в счастливой улыбке. Николсон непонимающе уставился на него: поначалу ему показалось, что в конце концов Маккиннон тоже тронулся умом, но потом он понял.

– Ветер! – выдавил он слабым, надтреснутым шепотом, однако по его лицу, уже ощущающему первые робкие порывы ветра чуть прохладнее недавнего удушающего зноя, было понятно, что он чувствует. Как и Маккиннон, старпом немедленно окинул взглядом север и восток, после чего в первый и последний раз в своей жизни хлопнул улыбающегося боцмана по спине. – Ветер, Маккиннон! И облака! Видишь? – Он указал на северо-восток, где из-за горизонта уже показался край синевато-фиолетовой тучи.

– Вижу, сэр. Даже сомневаться не стоит. И уж точно они идут в нашу сторону.

– А ветер постоянно усиливается. Чувствуешь? – Николсон потряс спящую медсестру за плечо. – Гудрун! Просыпайтесь! Просыпайтесь!

Девушка пошевелилась и открыла глаза:

– Что случилось, Джонни?

– Для вас – мистер Николсон, – произнес он с напускной строгостью, но тут же радостно улыбнулся. – Хотите увидеть самое чудесное зрелище в жизни?

В ясных голубых глазах мисс Драхман отразилось смятение, и Николсон снова улыбнулся, без труда угадав ход ее мыслей.

– Туча, дурочка вы эдакая! Чудесная-расчудесная туча! Разбудите капитана, пожалуйста!

На пассажиров шлюпки новость произвела поразительное воздействие, преобразив их до невероятности. Через пару минут все уже бодрствовали, вертелись на местах, с предвкушением поглядывали на северо-восток и оживленно переговаривались. Впрочем, не все: Синклер демонстрировал полнейшее безразличие, лишь сидел да таращился на дне лодки. Но он был единственным исключением. Остальные же ощущали себя так, словно получили помилование после вынесения смертного приговора, – и это было не так уж далеко от истины. Файндхорн распорядился выдать всем дополнительную порцию воды. Между тем длинная полоса туч заметно приблизилась. Ветер еще более усилился и обдавал прохладой лица пассажиров. К ним снова вернулась надежда, жизнь снова стоила того, чтобы жить. Николсон смутно осознавал, что царящее возбуждение и всплеск физической активности были исключительно нервными и психологическими по своей природе и что люди, сами того не понимая, растрачивали последние остатки сил – и любое разочарование, если внезапная удача опять отвернется от них, будет равнозначно новому смертному приговору. Однако подобный поворот событий представлялся маловероятным.

– Ну как, долго нам еще ждать? – поинтересовался бригадный генерал.

– Сложно сказать. – Старший помощник вгляделся в небо на северо-востоке. – Может, часа через полтора, может, даже раньше, если ветер покрепчает. – Он посмотрел на капитана. – А вы что думаете, сэр?

– Раньше, – кивнул Файндхорн. – Ветер определенно усиливается.

– «Прохладу дождей… я несу истомленным цветам»[15], – торжественно продекламировал второй механик и довольно потер руки. – Вместо «цветов» подставляем «Уиллоби». Дождь, дождь, славный дождь!

– Пока еще рановато считать цыплят, Уилли, – предупредил его Николсон.

– Что вы имеете в виду? – обеспокоенно вскинулся Фарнхолм.

– Лишь то, что тучи необязательно означают дождь, – как можно мягче ответил старпом. – То есть не сразу.

– Уж не хотите ли вы сказать, молодой человек, что лучше нам не станет?

Только один пассажир на шлюпке называл Николсона «молодым человеком».

– Разумеется, нет, мисс Плендерлейт. Облака выглядят густыми и плотными, так что как минимум мы получим укрытие от солнца. Но что нас с капитаном по-настоящему интересует, так это ветер. Если он усилится и не будет меняться, то уже ночью мы достигнем Зондского пролива.

– Тогда почему вы не поднимаете паруса? – продолжал волноваться Фарнхолм.

– Потому что я думаю, что дождь, скорее всего, будет, – терпеливо объяснил старпом. – Нам потребуется какое-то средство для сбора и переливания воды в чашки, ковш и во все остальное, что только можно использовать. К тому же ветер пока слабый, мы и двух футов в минуту на таком не будем делать.

После этого почти целый час никто не заговаривал. С осознанием того, что спасение не наступит немедленно, как решили было многие, отчасти вернулась прежняя апатия. Но лишь отчасти. Надежда возродилась, и отказываться от нее люди не намеревались. Никто и не думал засыпать или хотя бы закрывать глаза – все взгляды были обращены на облака, которые уверенно надвигались на правый борт, все более темнея и увеличиваясь в размерах. Наблюдение за тучами всецело увлекло пассажиров, и, возможно, именно поэтому они не обращали внимания на Синклера, пока не стало слишком поздно.

Первой его состояние заметила Гудрун Драхман. Она торопливо, насколько позволяли силы, поднялась и двинулась к пареньку. Глаза у него закатились так, что остались одни белки, зубы стучали как в лихорадке, лицо побелело как мел, и его всего конвульсивно трясло. Когда девушка подошла к нему и мягко, почти умоляюще позвала его по имени, солдат вскочил на ноги и оттолкнул ее. Споткнувшись, Гудрун повалилась на бригадного генерала. Прежде чем кто-либо опомнился и успел что-то сделать, Синклер разорвал на себе рубашку, швырнул ее в приближающегося Николсона и выпрыгнул за борт. В воду он врезался плашмя, и взметнувшейся тучей брызг окатило всю шлюпку.

На протяжении нескольких секунд никто даже не шелохнулся. Все произошло так стремительно, так неожиданно, как будто только померещилось. Однако опустевшая скамья в лодке и разбегающаяся рябь на стеклянной поверхности моря отнюдь не были плодом воображения. Николсон замер на месте, сжимая в руке порванную рубашку. Гудрун так и осталась сидеть возле Фарнхолма, снова и снова бессмысленно повторяя: «Алекс, Алекс…» А затем справа от кормы раздался еще один всплеск, на этот раз не такой громкий: за пареньком нырнул боцман.

Этот звук разом вывел Николсона из оцепенения. Схватив багор, он быстро повернулся в сторону борта, встав коленом на скамью. Свободной рукой он почти машинально достал из-за пояса пистолет. Багор предназначался для Маккиннона, пистолет – для солдата. Паническая хватка утопающего – штука сама по себе скверная, а уж чего можно ожидать от тонущего безумца, одному лишь богу известно.

Синклер бултыхался футах в двадцати от шлюпки, а Маккиннон, только что показавшийся на поверхности воды, плыл к нему решительно, но неуклюже (поскольку плавание не входило в число его достоинств, как и у большинства шотландцев), когда Николсон заметил нечто, от чего его охватила ледяная дрожь. Он тут же с размаху выкинул вперед багор, ударив им по воде в нескольких дюймах от плеча боцмана, и тот инстинктивно схватился за древко и повернулся с выражением полнейшего непонимания на загорелом лице.

– Назад, назад! – закричал старпом. Даже в этом состоянии, близком к панике, он поразился, насколько охрип его голос. – Ради бога, живее!

Маккиннон неспешно двинулся обратно к шлюпке, однако не по собственному желанию: он по-прежнему держался за багор, который Николсон лихорадочно подтягивал к себе. Все с той же едва ли не комической недоуменной миной на лице боцман обернулся через плечо на барахтающегося в воде паренька, уже удалившегося на тридцать футов от шлюпки, снова посмотрел на старпома и открыл было рот, как вдруг пронзительно завопил от боли. Через мгновение он снова вскрикнул, а затем, загадочным образом подстегнутый к сумасшедшей активности, неистово устремился к лодке. Ему понадобилось всего пять исступленных гребков, чтобы достичь борта, и с полдюжины рук немедленно втащили его в лодку головой вперед. Маккиннон врезался лицом в поперечное сиденье, и едва лишь его ноги поднялись над водой, как от икры отцепилась какая-то змееобразная тварь и бесшумно скользнула обратно в море.

– Что… Господи, что это было? – дрожащим голосом спросила Гудрун, успевшая заметить ужасные зубы на зловещей голове гадины.

– Барракуда, – бесстрастно ответил Николсон, старательно избегая смотреть на девушку.

– Барракуда! – с ужасом прошептала та. Ей явно доводилось слышать об этих самых прожорливых морских убийцах. – Но Алекс! Алекс! Он же там! Мы должны помочь ему, немедленно!

– Мы ничего не можем поделать. – Николсон не хотел отвечать так резко, но осознание собственной беспомощности уязвляло его гораздо сильнее, нежели он думал. – И никто уже не может помочь ему.

Не успел он закончить, как до них донесся надрывный вопль Синклера. Страшный крик, получеловеческий, полузвериный, затем еще один, и еще, исполненный какого-то дикого, необъяснимого ужаса. Солдат конвульсивно бился в море, то выпрыгивая над поверхностью всем туловищем, то изгибаясь спиной назад так, что едва не касался затылком воды, вспененной от его неистовых ударов кулаками по незримому врагу. Кольт в руке Николсона грохнул шесть раз подряд, взбивая фонтанчики и облако брызг вокруг паренька, – быстрые неприцельные выстрелы, по видимости совершенно бессмысленные. Их даже можно было бы назвать небрежными, все, кроме самого первого: в том выстреле небрежность отсутствовала напрочь, поскольку он попал Синклеру прямо в голову. Южный ветер еще не успел развеять запах пороха и сизые струйки дыма, а волнение на воде уже полностью улеглось, и солдат бесследно исчез, скрывшись под синевато-стальным зеркалом моря.

Двадцать минут спустя синеву эту сменила молочно-белая пена, взбиваемая потоками растянувшегося от горизонта до горизонта тропического ливня.

Прошло около трех часов, и наступило время заката. Солнце полностью скрылось за тучами, невозможно было даже угадать его точное местонахождение, поскольку шквалистые порывы так и продолжали налетать, принося одну сплошную стену дождя за другой, и в сумерках небо по всем сторонам света оставалось свинцово-серым. Ливень не прекращался и продолжал хлестать по незащищенной лодке, однако никого это не беспокоило. Промокшие до нитки, так что тонкая одежда облепляла все тело, дрожащие под холодными струями, люди были счастливы. Несмотря на страшное потрясение от внезапной гибели Синклера, несмотря на осознание трагической бессмысленности его смерти перед самым спасительным дождем, несмотря на все это, они были счастливы. Они были счастливы, потому что инстинкт самосохранения выше всего остального. Они были счастливы, потому что утолили ужасную жажду и вволю напились, потому что дождь охладил их ожоги и покрытую волдырями кожу, потому что им удалось набрать в один из баков почти двадцать литров свежей дождевой воды. Они были счастливы, потому что шлюпка, подгоняемая бризом, уже на многие мили удалилась от места их штилевания и уверенно приближалась к побережью Западной Явы. И они были безумно счастливы – счастливее, чем даже могли себе позволить помечтать ранее, – потому что спасение было не за горами, потому что чудеса все еще случаются, а их мучения наконец-то закончились.

Как всегда, Маккиннон первым разглядел продолговатый низкий силуэт в отдаленном разрыве между шквалами ливня, в двух милях от них. Опасаться приходилось только худшего, неизбежно худшего, поэтому людям потребовались считаные секунды, чтобы опустить изорванные люгер и кливер, выбить штифт из мачтового бугеля, снять саму мачту и вжаться в дно лодки, чтобы даже с близкого расстояния она казалась пустой дрейфующей спасательной шлюпкой, которую трудно разглядеть в тумане проливного дождя, если вообще кто-нибудь ее заметит. Однако ее заметили, поскольку длинная серая тень изменила курс на перехват шлюпки – и теперь они могли поблагодарить Бога за это изменение курса, поблагодарить зорких наблюдателей, которые каким-то чудом разглядели серую лодчонку на бескрайнем сером фоне.

Первым, не веря своим глазам, силуэт опознал Николсон, а потом и Файндхорн, и Маккиннон, Ваньер, Эванс и Уолтерс. Подобные корабли они встречали не раз, и потому ошибка исключалась. Это оказался американский торпедный катер, и его невозможно было спутать ни с одним другим судном: вытянутый широкий нос, семидесятифутовый корпус из бакелизированной фанеры, приводимый в движение тремя высокооборотными морскими электродвигателями, счетверенные торпедные аппараты и пулеметы пятидесятого калибра. Взметая высокие гребни вспененной воды, катер приближался на скорости не меньше тридцати узлов, далеко не максимальной для него. Флага на корабле вывешено не было, однако, словно бы с целью окончательно развеять последние сомнения людей в шлюпке, матрос на катере поднял большое знамя, которое тут же полностью развернулось и забилось на ветру. Даже в сгущающихся сумерках ошибиться было невозможно: как-никак звезды и полосы известны всему миру.

Теперь в шлюпке все сидели не таясь, а двое даже встали и принялись махать катеру. Оттуда им помахали в ответ – один человек с рубки, другой с носовой орудийной башни. Пассажиры уже собирали свои жалкие пожитки, готовясь перебраться на американский корабль, а мисс Плендерлейт накрепко пришпиливала шляпку к волосам, когда катер резко сбавил обороты своих мощных паккардовских моторов, переключил их на задний ход и плавно заскользил буквально в футе от шлюпки, сразу же показавшейся совсем крохотной по сравнению с ним. Еще до полной остановки корабля с него через разделяющую полосу воды перелетели два перебросных троса, аккуратно упав на носу и корме лодки. Подобная скоординированная точность, как и само управление катером, однозначно свидетельствовали о высококвалифицированной команде. Но вот суда сошлись вплотную, и Николсон взялся рукой за борт катера, другую подняв в приветствии, адресованном появившемуся из-за рубки коренастому мужчине.

– Привет! – широко улыбнулся старший помощник, не опуская руки. – Как же мы рады вас видеть!

– А уж мы-то как вам рады! – На загорелом лице моряка блеснули в улыбке зубы, а затем он сделал едва уловимый жест левой рукой, и три матроса на палубе из любопытствующих наблюдателей разом превратились в предельно настороженных, предельно бдительных стражей, твердо сжимающих в руках невесть откуда взявшиеся пистолеты-пулеметы. В руке коротышки тоже появился пистолет. – Боюсь только, что ваша радость может оказаться гораздо короче нашей. Никому не двигаться, всем понятно?

Николсон почувствовал себя так, будто его ударили под дых. С какой-то отстраненностью он обнаружил, что его рука уже не лежит на борту катера свободно, но напряжена до предела, так что на тыльной стороне руки очерчивается каждое сухожилие. Несмотря на всю выпитую воду, во рту у него вдруг стало сухо, как в печи. Однако голос его не дрогнул, когда он спросил:

– Это что за шутки?

– Понимаю, понимаю. – Мужчина слегка подался вперед, и Николсон впервые различил явно узкий разрез его глаз, натянутую кожу в их уголках. – Вам-то совсем не до смеха. Ну-ка взгляните.

Он взмахнул свободной рукой, и Николсон посмотрел в указанном направлении. Звездно-полосатый флаг исчез, вместо него поднимался стяг с символом восходящего солнца.

– Какое возмутительное коварство, а? – продолжал японец, забавляясь от души. – Американский катер, и, увы, более или менее англосаксонская внешность его команды. И хотя благодаря последнему обстоятельству нас всех и отобрали для этой миссии, уверяю вас, особой гордости у нас это не вызывает. Но все это так, к слову. – Его произношение было безупречным, с ярко выраженным американским акцентом, и, похоже, ему доставляло удовольствие говорить на английском. – Прошедшая неделя выдалась очень жаркой, да и бурь хватало. Мы переживали, удастся ли вам спастись, и очень долго вас ждали. Потому-то мы так вам рады.

Японец вдруг умолк и, оскалившись, направил пистолет на Фарнхолма, который с поразительной для человека его возраста стремительностью вскочил на ноги, замахиваясь пустой бутылкой из-под виски. Палец офицера на спусковом крючке непроизвольно напрягся, но затем постепенно расслабился, как только стало очевидно, что удар предназначался вовсе не ему, а ван Эффену. Ощутивший угрозу голландец успел обернуться, но не успел защититься от удара. Импровизированное орудие обрушилось ему прямо над ухом, и он свалился со скамьи словно подстреленный. Японский офицер уставился на Фарнхолма:

– Еще одна подобная выходка, старик, и ты умрешь. Ты рехнулся?

– Нет, это он рехнулся, и из-за него мы все погибли бы. Он тянулся за оружием. – Бригадный генерал гневно взглянул на поверженного ван Эффена. – Я слишком многое пережил, чтобы умереть вот так, с тремя нацеленными на меня пулеметами.

– Ты мудрый старик, – вкрадчиво проговорил японец. – Вы и вправду ничего не можете поделать.

Ничего нельзя поделать, беспомощно осознал Николсон, абсолютно ничего. Его переполняла горечь – до такой степени, что даже чувствовалась во рту. Стоило столько пережить, столько преодолеть – преодолеть невозможное, ценой жизни пятерых человек, – чтобы в итоге все вот так закончилось. Старший помощник обернулся, услышав за спиной лопотание Питера. Мальчик стоял на корме и смотрел на японского офицера сквозь решетку из пальцев, не особенно напуганный, скорее смущенный и любопытный. Николсона вновь захлестнула волна горечи, возмущения и отчаяния. С крушением надежд еще можно было бы смириться, но в присутствии малыша поражение ощущалось совершенно нестерпимым.

По сторонам от него сидели медсестры: в округлившихся темных глазах Лены застыл ужас, в голубых глазах Гудрун отражались печаль и отчаяние – в точности его чувства. Страха на лице мисс Драхман не было, однако над виском, где шрам исчезал под волосами, часто пульсировала жилка. Старпом невольно окинул взглядом остальных в шлюпке – все они испытывали те же эмоции: страх, отчаяние, ошеломление, крушение надежд. Впрочем, не все. Сиран, как обычно, сохранял невозмутимость. Зато глаза Маккиннона бегали из стороны в сторону – по шлюпке, затем по катеру и снова по шлюпке, оценивая, как догадался Николсон, их самоубийственные шансы на сопротивление. Бригадный генерал казался неестественно безучастным: обняв мисс Плендерлейт за худенькие плечи, он что-то шептал ей на ухо.

– Какая трогательная и умилительная сцена! – Японский офицер в притворном сожалении покачал головой. – Увы, джентльмены, увы зыбкости человеческих надежд. Смотрю на вас и сам готов расплакаться. Чего я делать, разумеется, не буду. И без того вот-вот хлынет как из ведра. – Он бросил взгляд на гряду туч, накатывающую с северо-востока, и плотную завесу дождя, не далее чем в полумиле растянувшуюся над темнеющим морем. – И мне решительно не хочется промокнуть до нитки, тем более что в этом нет никакой необходимости. Потому я предлагаю…

– Хватит уже предложений! Думаете, я буду торчать в этой чертовой шлюпке всю ночь? – раздался за спиной у Николсона низкий раздраженный голос.

Старший помощник резко повернулся, и его глазам предстал Фарнхолм, стоящий в полный рост с тяжелым саквояжем в руке.

– Что… Что вы делаете? – нахмурился старший помощник.

Бригадный генерал бросил на него взгляд, но ничего не ответил, лишь скривил верхнюю губу под седыми усами в вялом презрении – усмешка, надо признать, получилась настоящим шедевром. Затем он повернулся к японцу и, ткнув большим пальцем в сторону Николсона, проговорил:

– Если этот идиот попробует отколоть какую-нибудь глупость или как-то помешать мне, пристрелите его.

Старший помощник недоверчиво посмотрел на него и перевел взгляд на японского офицера. Вот у того на лице не было заметно не то что недоверия, но даже и тени удивления, лишь довольная ухмылка. Он что-то затараторил на языке, Николсону совершенно непонятном, и Фарнхолм бегло ответил ему на том же языке. И не успел старпом толком осмыслить происходящее, как бригадный генерал достал из саквояжа пистолет и двинулся к борту шлюпки с сумкой в одной руке и оружием в другой.

– Этот джентльмен сказал, что они нам рады, – снова усмехнулся он, глядя на Николсона. – Боюсь только, что он подразумевал меня одного. Желанного и, как видите, почетного гостя. – Фарнхолм повернулся к японцу: – Блестящая работа! И награда за нее будет достойной.

Он опять перешел на непонятный язык, видимо японский, и их разговор затянулся на пару минут. Затем Фарнхолм вновь повернулся к Николсону. По палубе торпедного катера застучали первые тяжелые капли шквального ливня.

– Мой друг предлагает вам подняться на борт в качестве пленных. Но мне удалось убедить его, что вы слишком опасны и вас следует расстрелять на месте. Мы с ним спустимся вниз, чтобы в комфортных условиях обсудить способ вашего устранения. – Следующие его слова предназначались японскому офицеру: – Пришвартуйте шлюпку за кормой. С их безрассудством я бы не советовал держать их у борта. Идемте же, друг мой, укроемся от дождя. Ах, одну секунду, где же мои манеры! – Он насмешливо поклонился. – Капитан Файндхорн, мистер Николсон, мое почтение! Спасибо, что подбросили. Вы оказали мне неоценимую услугу, столь точно доставив меня к месту встречи со старыми друзьями.

– Чертов предатель! – разгневанно выпалил старпом.

– О, юный голосок наивного патриотизма прорезался. – Фарнхолм досадливо покачал головой. – Мир жесток и безжалостен, сынок. Как-то нужно зарабатывать себе на жизнь. – Он издевательски помахал рукой. – Au revoir! Приятно было с вами пообщаться.

Мгновение спустя он скрылся из виду, и дождь хлынул ослепляющей пеленой.