Дэнни потом не винил Сэм. Он винил себя. И офис шерифа тоже винил его – ведь у него было оружие, он напугал зверя; против него выдвинули обвинение в преступной небрежности, но Ларсены наняли адвоката, и в итоге Дэнни признал себя виновным только в нарушении границ частной собственности. Из окна гостиной Сэм видела, как ездит взад-вперед по улице его грузовик. Похоже, семейный бизнес по уходу за газонами никак не пострадал от случившегося. Иногда она слышала, как люди упоминают Дэнни в продуктовом. Как ни странно, Сэм по-прежнему приходилось покупать продукты. В мире, где больше не было Элены, ей приходилось есть.

К ним домой Дэнни пришел один раз. Когда в дверь постучали, Сэм сразу поняла, что это он. Кто же еще? Они были повязаны друг с другом. Она открыла дверь, и там действительно стоял Дэнни. Он похудел, на лбу появились морщины. Волосы отросли. Он хотел рассказать Сэм, что любил ее сестру так, как не любил никого на свете и никогда не будет любить. Потом добавил:

– Мне очень жаль.

Что-то внутри Сэм взмыло и упало.

– Мне тоже, – ответил она.

Встреча с соседом заставила ее вспомнить, как он сжимал рукоять пистолета, когда Сэм тянула оружие к себе, заставила снова вернуться в тот день. Она стала прятаться в глубине дома, когда Дэнни гулял с собакой. Псина скакала и радовалась. Когда она лаяла, Сэм вздрагивала. Собака знала Элену – поняла ли она, что той больше нет? Животное не могло никого винить в ее отсутствии. Оно не понимало самой идеи вины.

Если бы мама была жива, она покачала бы головой, глядя на Сэм. Как ты могла не доверять сестре, сказала бы она. Мать часто повторяла: Элена знает, что делает. А Сэм недостаточно в нее верила.

«Сан-Хуан джорнал» винил медведя: журналисты разразились целой серией колонок и едких статей, где указывали, что поведение хищника на протяжении нескольких недель становилось все опаснее и наглее, он подбирался все ближе к людям. В газете считали, что власти давным-давно должны были увезти зверя. Сэм узнала, что он вломился в чей-то пустой летний дом возле Маунт – Грант и разворошил сухие продукты, хранившиеся на полках тамошней кладовки. Он переворачивал жаровни во дворах и воровал из сараев корм для скота.

Мадлен Петит могла бы публично обвинить Элену в том, что поведение медведя так изменилось. Сэм это прекрасно понимала. Настойчивые попытки сестры подойти поближе. Хлеб, который она держала в ладонях в тот последний день. Мадлен велела им не подманивать медведя, предупредила, что его поведение будет становиться опаснее, но Элена не послушалась, и результат оказался таким, что его не могла предугадать даже Мадлен. Сэм потом долго ждала, что в газете появятся новости об их с сестрой противоправном поведении. Что Элену снова убьют – на этот раз отравят память о ней. С чего бы Мадлен хранить в секрете эту историю? Инспектор ведь столько раз их предупреждала, а потом время и медвежьи клыки доказали, что она была права. Но в итоге Сэм просто прислали письмо, где сообщили: ввиду обстоятельств государственные органы не будут рассматривать дело о том, что Элена кормила хищников.

А еще она получила посылку от самой Мадлен. Аккуратную картонную коробку, а внутри пластиковый пакет с землей. К коробке прилагалось написанное от руки письмо, один листок, заполненный тщательно выписанными печатными буквами – потрясающий каллиграфический почерк, но Сэм другого и не ожидала. Мадлен писала, что сочувствует потере Сэм. Что на нее произвели сильное впечатление несколько встреч с Эленой: какая она была очаровательная, с каким достоинством держалась.

Земля в пакете была собрана там, где в тот день лежала Элена. Как писала Мадлен, в детстве семья матери учила ее, что погибших надо хоронить со всем, чего коснулась их кровь. Она не знала, откуда именно взялось это поверье, от католиков или от индейцев кёр-д’ален, но оно было очень древнее и всегда казалось ей правильным. Предположительно, такое погребение приносит человеку мир в посмертии. Мадлен надеялась, что Сэм простит ей эту вольность.

Про смерть медведя она не написала, хотя, когда Сэм пришлось иметь дело с властями после трагедии, ей сказали, что медведя уничтожили. В те первые невозможные дни эта информация оказалась одной из немногих мыслей, на которых Сэм в состоянии была сосредоточиться. Власти поймали и убили медведя еще до того, как Элену кремировали. Вот насколько быстро.

Еще Мадлен не написала про содержимое желудка медведя, хотя еще в самом начале, когда Сэм не могла уснуть ночью, она нагуглила всякой жути и теперь была в курсе, что биологи – криминалисты проводят такие исследования. Теперь Сэм знала и о существовании биологов-криминалистов. После чего перестала лазать в поисковики. Ей очень хотелось стереть из мозга вообще все, чему ее научила жизнь, но никак не получалось.

Зато Мадлен написала, что их отдел выяснил: все-таки это был гризли. Потрясающе и маловероятно, вот как писала инспектор. Гризли не появлялись в их части штата Вашингтон на памяти целого поколения. Мадлен назвала случившееся трагедией и призналась, что ей очень жаль, что не удалось установить с Сэм и Эленой отношения взаимного доверия, которые могли бы привести к другому результату.

В письме ничего не говорилось о том, какую роль сыграли сестры во всей этой истории, как они мешали отслеживать передвижения зверя, изучать его привычки и внешний вид. Но Сэм-то знала. Она с самого начала обращалась с Мадлен так, как ее сестре следовало бы обращаться с медведем. Сэм внушила себе, что эта женщина опасна, и потому сопротивлялась, когда ее тянуло к Мадлен, а заодно и отвергала все ее предложения. Ее знания. Доступ к государственным ресурсам. Готовность помочь, продуманную заботу. Все это Сэм отвергла и положилась на соседа, на его глупую лохматую собаку и на свою сестру, на свою чудесную сестру, которая была настолько безрассудна, что протянула руки к медведю гризли.

Элена… Чтобы наказать саму себя, Сэм без конца читала и перечитывала письмо Мадлен. Доказательство своего губительного невежества.

Работала Сэм как никогда много. Привычная рутина смен в столовой помогала заглушить боль, хотя одного дохода, конечно, не хватало на покрытие платежей по закладной. Банк не желал разбираться, кто виноват в катастрофе: его интересовали только цифры. К концу лета начался процесс изъятия дома. Сэм сняла простыни, которые Элена прибила к потолку гостиной, и забрала наволочки, на которых лежала мамина голова. Пересчитала чаевые, которые скопила Элена, и убрала в чемодан, оставшийся после бабушки.

На пароме никто ни о чем не знал. Какое-то время мимо Сэм проплывали обрывки болтовни туристов про диких животных, происшествия и несчастье, случившееся с местной девушкой, но пассажиры даже не догадывались, что Сэм имеет к этому какое-то отношение. Для них она была практически служанкой, которая вытирает за ними бесконечные крошки, пока они беседуют о волнующих вещах, которые ждут их впереди. Вот и хорошо. Раньше Сэм злилась, что ее превращают в Золушку. Больше ее такая ерунда не волновала.

Бен нашел ее в комнате отдыха парома и обнял. Она не сопротивлялась. Ведь у нее умерла сестра.

Он не винил Сэм, просто сидел рядом и явно хотел поговорить. Когда ее затрясло, он положил ей на спину теплую ладонь и долго поглаживал круговыми движениями, пока Сэм не перешла от кромешного ужаса к относительному покою. Пол под ними вздымался и опускался вместе с движением волн. Когда входили другие члены экипажа, Бен жестом просил их уйти. Они понимают, сказал он. Настаивал, что понимают. И еще сказал Сэм, что тут невозможно кого-то винить.

Но Сэм так не считала. Если бы она тогда уехала с Беном, спасло бы это жизнь Элене? Может быть. И миллион других мелких изменений: если бы Элена в тот день не пошла на работу или столкнулась с медведем дальше от того места, где решили засесть Сэм и Дэнни, – встретила бы его, погладила бы зверю морду безо всяких происшествий и пошла дальше. Если бы Элена работала не в гольф – клубе, а в ресторане в городе и ей приходилось бы ездить на работу на машине, она бы ни за что на свете не стала ходить по этой тропе. Если бы десять лет назад не Сэм, а Элена прошла бы курсы торгового моряка и устроилась бы на паром. Если бы мама не заболела. Если бы ее бойфренд не поселился с ними. Если бы сестры в последний момент поехали с Мадлен в Милл-Крик, а оттуда уже начали бы путешествовать по свету. Сэм теперь постоянно об этом думала: кто виноват и что привело к такому повороту событий.

Как отреагировала бы Элена? Если бы она… Вот эту мысль Сэм никак не могла прогнать из головы. Голос сестры: «Ты никогда не слушаешь». Или: «Я тебя люблю». Сначала одно, потом другое, снова и снова по кругу. Элена могла объяснить Сэм, какой особенный этот медведь, какая странная и трепетная у них связь и что он никогда намеренно не причинит ей вред, но если и причинит, этот глубокий, неожиданный, расширяющий сознание опыт – находиться перед зверем и чувствовать, как его морда касается ее ладоней, – стоит любой боли. Она могла сказать, что умереть вполне допустимо, поскольку благодаря медведю она получила шанс по-настоящему жить.

А может, так: «Сэмми. Ты видела, как я страдала. Ты слышала скрежет. Кость о кость, клыки о череп. Этот медведь в конце концов показал, как бессмысленна любая наша страсть, любое влечение».

Но Элены больше не было. И Сэм уже не узнает, что сестра подумала бы о случившемся. Теперь Сэм слышала только собственный голос, шепчущий: «Это ты виновата». Разве нет? Неважно, что говорят или не говорят окружающие. Сама Сэм осознала свою вину в тот момент, когда медведь бросился в атаку, и жила с этим знанием каждый день, каждую минуту. Она ела, ходила на работу и слышала этот голос. И всегда будет слышать. Она помнила ощущение предохранителя под пальцем. Его изгиб и то, как сдвинулся с места спусковой крючок. Чувство вины стало ее постоянным спутником; чувство вины заполнило пустоту внутри, которую раньше занимала сестра.