Это ли имела в виду Элена, когда говорила, каково чувствовать себя живым? Мол, остро ощущаешь ток крови, дыхание, собственное тело. Сэм и Бен трахались в одноместной уборной на автомобильной палубе. Она сидела на нем верхом, а он придерживал ее за бедра. Оба вспотели и тяжело дышали. Его висевший на шнурке бейджик упал между ними, и Сэм перекинула его Бену через плечо: пусть уж его фотография и фамилия колотят по спине ему самому. «ГАРСИЯ», объявлял бейджик прописными буквами голой стене из стеклопластика. Сэм заставила Бена снять жилет, чтобы ее кожа не скользила по нему. По светоотражающим полоскам. Бен швырнул жилет кучей на пол, туда, где стояли его ботинки, где ходили тысячи людей.

На следующее утро он поднялся на верхнюю палубу в полшестого, до того, как столовую открыли для пассажиров, и довел Сэм до оргазма в кладовке. Сэм держалась за полки с фасованными пирожками. И за его голову. После окончания ее смены, пока паром шел из Анакортеса обратно во Фрайди-Харбор, они содрали друг с друга одежду в кубрике. Тут приходилось торопиться: у Бена были обязанности при отчаливании от одного острова и прибытии к другому, а между ними всего пятнадцать минут. Любовник вжимался лицом ей в шею, теплый и скользкий, вонзался в нее. И Сэм ощущала себя живой. Разве нет? Она чувствовала все свои органы, чувствовала то место внутри, в которое упирался его член. Бен непрерывно говорил с ней, вполголоса изливал поток безумного, слишком далеко заходящего бормотания о том, как он ее хочет; он никогда не стал бы говорить такого, когда они были одеты и находились друг от друга на расстоянии кассового аппарата, и Сэм позволяла его словам накрывать ее волной, сжимала его крепче, пока он не кончил. Потом Бен был очень ласков и жался к ней – приходилось его отлеплять от себя. Сэм не нравилось трахаться в кубрике, потому что коллеги Бена слишком много знали про то, чем они занимаются. Когда они выходили, остальные матросы подмигивали или смеялись, а Бен, все еще раскрасневшийся, отпускал шуточки, и она думала о том, какие мужики тупые. Придется выйти на верхнюю палубу остыть.

Для матроса Бен был симпатичный. Прикольный. Если это не жизнь, то что еще? Романы уж точно составляли всю жизнь Сэм по настоящий момент. Она потеряла девственность с парнем со своих курсов торгового флота, потом еще крутила с парой кэдди в гольф – клубе. Никто из них надолго не задержался, да это и не предполагалось.

У Элены, как догадывалась Сэм, были свои способы пережить тяжелые годы. Переписка с Кристиной. Прогулки. Забота о матери. Она ни с кем не встречалась, но любила иногда послушать истории, которые рассказывала младшая сестра, – про официанта с Аляски, про парня, который любил подводное плавание, и про того, который настаивал на рыцарском поведении, – так что Сэм нравилось приносить домой подобные байки (но не приводить парней).

Последние два месяца она рассказывала про Бена. Его родители до сих пор жили в доме, где он вырос, в Медфорде, штат Орегон, но сам он с началом эпидемии ковида переехал в Анакортес. У Бена был диплом двухгодичного колледжа, и он подумывал получить степень бакалавра. Номер телефона он попросил у Сэм после первой же встречи. В свободное время Бен ловил рыбу. Он был остроумным и неглупым, не пытался зацепить ее добротой, а в конце туристического сезона, скорее всего, должен был исчезнуть – как раз то, чего хотела Сэм.

Бен доставлял ей удовольствие. По вечерам, когда пассажиры заходили редко, он заглядывал в столовую и сидел с Сэм за пластиковым столом. Она снимала маску и слегка расслаблялась. Иногда он изображал, будто гадает ей по руке. «Вижу высокого брюнета в твоем будущем, – говорил он. – Где-то… минут через десять. В кладовке». Она отнимала у него руку и закатывала глаза. Один раз он принес ей банку малинового джема. Джем был сладкий, с жесткими косточками, и сестры много дней ели его с тостами. Элена велела Сэм передать Бену ее благодарность, но Сэм не передала, а он не спрашивал, и больше не было никаких подарков, которые могли осложнить ситуацию. Вместо этого Бен рассказывал ей истории про друзей из родного города: какие проделки они устраивали, как развлекались поздно вечером с пивом и петардами. Бен и от нее пытался добиться таких баек про школу, но она сказала, что у нее ничего такого не было.

– Никаких историй? – переспросил он.

– Никаких друзей.

Он покачал головой и ухмыльнулся: «Ты ж моя отшельница». Спросил, все ли у них на острове живут поодиночке в пещерах. Нет, возразила Сэм, всего лишь в маленьких безобразных домишках. Бен заявил, что поверит ей, только когда сам увидит, но Сэм никогда бы не показала ему свой дом, и тогда он пригрозил, что будет представлять себе, как она сидит, скрестив ноги, на голой земле Сан-Хуана, одинокая и бородатая. Исхудавшая, добавил он. В набедренной повязке. Да, идея набедренной повязки ему понравилась. «Ну ты извращенец», – сказала тогда Сэм, а Бен отозвался: «Ты кого называешь извращенцем, оригиналка без друзей?» Сэм пнула его под столом, но он схватил ее за ногу, сжал лодыжку и запустил пальцы под брючину.

Так он подвел ее к откровениям про Элену. Про их детство. Каждый раз, когда Бен приходил, Сэм рассказывала ему больше, чем собиралась. Она говорила про давние прогулки с сестрой в лесу, про ясное ночное небо, про летнюю морошку, а он без конца ее поддразнивал, но при этом слушал, продолжал слушать, и ей было приятно. Больше Сэм не с кем было поделиться воспоминаниями: Элена и так уже все это знала.

Они обсуждали не только прошлое. Бен знал, что ее мать лежит дома больная, хотя подробностей Сэм не уточняла. И еще он знал, что сестры скоро собираются уехать.

В тех редких случаях, когда их смены заканчивались одновременно, он звал ее пообедать или поужинать. Во Фрайди – Харбор, в Анакортес. Сэм всегда отказывалась. Вместе они ели только то, что подавали в столовой: фасованные сэндвичи, начос с резиновым сыром. Потом эта еда комом ворочалась у нее в животе, когда Бен прижимался к ней. Вот этим они вместе и занимались. Большего она и не хотела.

Паром с гудением двигался вперед. Тучи собирались вместе, расходились и снова собирались. Бен пошел на автомобильную палубу. Сэм за своим прилавком раскладывала по цвету пакеты с подсластителем: светло – желтый, розовый, голубой. Туристы жаловались на морскую болезнь. Волны плескались о борта парома. Малыши бегали по залу без присмотра, а потом за спиной у Сэм раздались шлепок и детский визг. Люди покупали кофе, чай, лимонад, комбучу. Покупали печенье, чаудер, сдобные рогалики, красные яблоки, мятые бананы в кожуре. Набирали пригоршнями одноразовые упаковки сахара. Сэм снова раскладывала пакетики по цвету. Приходилось ловить удовольствие там, где можно. Скоро этот период ее жизни закончится.

День за днем Сэм плавала по тому же маршруту – Анакортес, Оркас, Лопес, Шоу – и представляла себе, как Элена идет по тропе через лес. О медведе Сэм старалась не думать. Было слишком страшно воображать, как его лапы давят ветки, как из влажных ноздрей вырывается дыхание, а из пасти торчат желтые клыки, – а вот образ сестры утешал. Элена гуляет и счастлива. Хоть ненадолго свободна от придирок старых дам, обедающих в клубе. Идет с надеждой увидеть восхитительное зрелище. Сэм постаралась принять этот образ, и, как только она на нем сосредоточилась, сразу стало легче.

Поэтому ее потрясло, когда Бен, болтавшийся возле ее прилавка, без четверти девять вечера заявил:

– Твой медведь опять в новостях.

Сэм как раз закрывала кассу. Она крепко сжала похолодевшими руками стопку десятидолларовых банкнот.

– Что случилось?

– Убил каких-то овец вроде.

– О господи, какой ужас. – Она представила себе черномордых ягнят, еще нетвердо стоявших на ногах, которых они с Эленой когда-то кормили травой через забор на ферме Херт-сайд, пока взрослые овцы настороженно следили за ними издали. И вот эти милые зверушки теперь спрятаны в разрытой когтями земле.

Бена, похоже, новости не пугали. Он сидел на одном из привинченных к полу синих стульев из литого пластика. Волосы у него отросли и уже начали задевать уши, а на щеках и подбородке пробилась щетина. Вчера он отработал двойную смену и теперь явно слишком устал, чтобы о чем-то переживать.

– Всем надо есть.

Сэм положила десятки и взялась за пятерки. Ей уже не требовалось уделять внимание подсчету, пальцы действовали самостоятельно.

– Поверить не могу, что он до сих пор на острове. Та женщина говорила, что он уйдет. – Она рассказывала Бену про Мадлен.

– И давно он тут?

– Уже три недели.

– Не так-то и долго, – заметил Бен. Ноги он вытянул так, что носки ботинок торчали вверх. Сэм сложила пятерки. – Скоро уйдет. Но вам с сестрой повезло, разве нет?

Посчитав долларовые бумажки, Сэм записала на бумажке окончательную сумму и убрала листок вместе с деньгами в инкассаторский мешок, а его положила в сейф под прилавком. Столько денег в запертом ящике без толку болтается туда-сюда по каналу.

– В чем повезло?

– Что он вас не заметил, когда вы его увидели. – Бен рывком поднялся на ноги. – Он же опасен, получается. Рвет на кусочки мелких животных. – Он подошел к Сэм сзади, положил руки ей на плечи и впился в кожу пальцами, как когтями. Наклонился к ее уху: – Он мог и вас разорвать.

Сэм похолодела. Она почувствовала ровно то, что описала Элена: как напрягаются мускулы, как ускоряется дыхание. Ощутила под пальцами Бена сразу всю свою хрупкую и неустойчивую жизнь.