Легкой жизни я просил у Бога,
Легкой смерти надо бы просить.
Валерия уже стояла когда-то у этой же двери на этом же месте. И тоже было лето, и точно так же солнечный ромбик лежал на полу у порога, а в косой полосе света, бившего через стеклянный прямоугольник на двери, не прекращалось неустанное броуновское движение разновеликих пылинок. В ее давнем детстве на дочкин вопрос: «Что это?» – мама строго отвечала: «Микробы и бактерии». Теми же словами и она сама определяла их для Даши в ее младенчестве… Сорок один год назад она тупо смотрела на них и думала: «Ну вот и предел. Теперь я действительно окаменела навсегда». В тот день она вернулась с Северного кладбища – теперь это у них с Колей называлось «от Даши». Надеясь, что оставшийся в живых птенчик наконец заснул, промучившись до утра со странными приступами, когда ей вдруг становилось нечем дышать и она сипела, выпучив глаза, накрытая мутной волной немотивированного слепого ужаса, умоляя сына подержать ее за руку, Валерия вошла в квартиру намеренно тихо – и замерла, услышав из-за прикрытой двери незнакомый женский голос. Машинально прислушалась и, не шевелясь и почти не дыша, дослушала до конца… Вот тогда она и поняла, что ни на жутких дежурствах в батальонном лазарете, ни после танкового десанта, когда, сидя в дымящемся поле среди раскиданных частей человеческих тел, держала на коленях мертвую голову своего второго отца, ни у осеннего оврага, когда хладнокровно выстрелила раньше расстрельной команды в близкого друга, оказавшегося последним предателем, ни в казенном помещении с издевательски ярко-синими стенами, где расписывалась за получение заколоченного соснового гроба с телом единственной дочери, не утратило ее выносливое сердце способности неудержимо кровоточить. В те минуты, когда взволнованный голос невидимой женщины, слегка заикаясь, рассказывал ее сыну о том, как на самом деле погибла его сестра Дашенька, душа ее снова словно захлебнулась кровью – но уже ненадолго. Вскоре пришел спасительный холод, а за ним – глухое оцепенение, – и Валерия, четко выстукивая каблуками, чтобы за дверью поняли, что она вернулась, прошла в свою комнату и закрыла дверь.
И вот время закольцевалось – змея кусала сама себя за хвост… В девяностые годы писали, что одной из первых, быстро отмененных эмблем НКВД была именно такая – со странным утробным названием «уроборос»: словно злобный цепной пес урчит над добытой с боем костью и вцепится за нее в горло любому. Уроборос в действии – и ей уже девяносто три, она снова стоит перед дверью кухни, вернувшись с Ленфильма, где полчаса назад в сердцах бросила режиссеру, что бесполезно консультировать фильмы о войне спустя восемьдесят лет! Что она сказала ему? Да что никаких сложных причесок, модельных стрижек и пушистых локонов по определению быть не могло на фронте, потому что волосы мыли раз в месяц одним обмылком на всех в лучшем случае, а чаще всего – золой. Столовая ложка уксуса, чтобы ополоснуть их после такого «мытья», была недоступной мечтой фронтовых девчонок, и за нее могли отдать дневную пайку хлеба! Да и сами девушки не походили на двухметровые вешалки для одежды, с которых только что сняли экстравагантное платье и невесть зачем повесили нелепую, но тщательно выглаженную столетнюю форму; настоящие были тщедушными недоростками из-за вечного голода, не скакали здоровыми упитанными ланями, а еле волочили тощие ноги в огромных кирзачах, чаще всего мужских, не менее сорокового размера, потому что женские могли получить только офицеры, и то не обязательно; что все поголовно и почти всегда были чем-нибудь больны – с кашлем, вечно заложенным носом и температурой, на которую быстро привыкли не обращать внимания… А режиссер ответил ей, что таким страхолюдинам зритель не захочет сочувствовать и не поверит, что в них кто-то мог влюбляться, а в фильме про войну главное – побольше стрельбы и любви… Она без слов повернулась и медленно удалилась по коридору, цокая по плиткам своей чудесной, инкрустированной перламутром антикварной тростью… Служебная машина с кондиционером привезла ее, как обычно, домой, и Валерия снова вошла неслышно, памятуя, что Коля хотел выспаться как следует, накануне благополучно спровадив свой звонкий «девичник» на дачу… И на этот раз точно так же вертелись перед глазами неистребимые «микробы и бактерии», и золотой половичок медленно полз к ней по ламинату – только зычный голос из кухни она узнала сразу, хотя и слышала раньше лишь единожды – сорок один год назад, в тот день, когда Дашеньке исполнилось восемнадцать. Тогда еще подумала: надо же, рык, как у старшины хорошего, – только и командовать: «Стр-ройся! Р-равняйсь! Смир-рно!» А духи правильные принес, и зовут так ласково: Андрюша. «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали…» Эта песня Шульженко нравилась даже Коле, когда она в семидесятых на День Победы ставила пластинку… А Дашенька еще и задорно подпевала, хотя не было у нее ни голоса, ни слуха, – и она ей, дура, выговаривала с досадой: «Замолчи уж, слушать стыдно – мяучишь, как мартовская кошка!» А сейчас бы слушала и слушала…
Ровный, усталый, густой голос Андрея отчетливо доносился сквозь неплотно закрытую тоненькую дверь с янтарно-стеклянными квадратиками – и Валерия даже не сразу поняла, что сердце ожило и застучало по-молодому, а решительное, злое отчаяние, как неудержимый морской прилив – темная вечерняя вода, поднимается в душе и вот-вот хлынет через край… Вот, значит, как дело обстояло… С ее дочерью целых десять лет тоже ходил рядом маленький миловидный иудушка – картошку жарил на этой самой кухне, уроки делал, в кино звал… Туфельки нарядные мерил, секреты девичьи выслушивал, всхлипывал очень натурально и поддакивал убедительно, – а потом пошел и сдал за тридцать сребреников на лютые муки и вольную смерть. Только до того, исторического, который, собственной вины не снеся, серебро швырнул на пол, пошел и на осине повесился, – этот иуда морально недотянул: и денежки с умом потратил, и ноги вовремя унес, а уж вешаться точно не собирается… Ну, да это поправимо.
Валерия положила руку на грудь: твердый кусочек льда пока исправно колотился за ребрами, справлял худо-бедно свою нелегкую службу… «Ничего, потерпи еще хоть несколько дней – и я отпущу тебя на свободу». Держать себя в руках она научилась с незапамятных времен, поэтому вошла на кухню и тепло поздоровалась с Андрюшей: совсем тот же мальчишка – вон, даже седеть лишь едва начинает; только глаза всезнающие, как у василиска.
Старуха заперлась у себя в комнате, выдвинула ящик комода, битком набитый старыми колготками и платками, достала из глубины тяжелый тряпичный сверток. Развернула, осмотрела, подняла «Люгер-Р08» правой рукой, вытянула ее перед собой и привычно подхватила левой: нормально; если выстрелить сразу, руки не успеют серьезно задрожать. Тогда она достала из шкафчика маленький темный пузырек масла, разобрала и тщательно смазала свое оружие.
Теперь главное – успеть. В ее возрасте всегда возможно досадное опоздание.
Валерия всегда боялась стать смешной, глупой старушкой, тем более что вокруг наблюдала их в изобилии: объекты в лучшем случае снисходительных улыбок, а чаще всего – открытого раздражения, они боялись роботов-пылесосов и микроволновых печей, со страхом пользовались кнопочным телефоном – и то, если номера близких, скорой помощи и соседки дети удосужились закодировать на отдельных кнопках… Она знала одного вполне молодого и симпатичного человека из Общества детей блокады, который в свои всего лишь восемьдесят четыре отказывался получать приглашения на заседания не то что в мессенджере, а даже простой эсэмэской, мотивируя это невозможностью совладать с «новомодными штучками для молодежи», и обижался, когда ему забывали позвонить по городскому телефону и пригласить лично. Инженер до мозга костей, Валерия осваивала все технические новинки по мере появления и не плевалась от сложности, как знакомые «бабульки», – она вполне искренне так называла ровесниц, имея в виду косность их старческого ума, – а восхищалась простотой, удобством и внешним изяществом умных и ловких приборов…
Ах, ей бы хоть плохонький компьютер на рабочий стол в шестидесятых-восьмидесятых – сколько убийственно сложных задач можно было бы решить походя и без крови! А разве превратилась бы она к пятидесяти в старую тетку с красными руками, если б не пришлось полжизни проползать на коленях с мокрой тряпкой по дощатому полу, стирать в пару и едкой пене на рифленой доске, таскать двадцатилитровые дымящиеся баки с прокипяченными детскими пеленками… Разумеется, она не изучала за ненадобностью те сложные программы, которыми с легкостью пользовались ее сын и обе невестки – бывшая и нынешняя, но свой родной, небольшой и послушный ноутбук на столе имела и скромный смартфон со всеми мессенджерами и разумными функциями… Сама записывалась к врачам, заказывала на дом мази от боли в позвоночнике и коленях, лечебные капли для по очереди прооперированных глаз, вызывала такси для поездок к последней еще живой подруге, с тех пор как лет семь назад, не справившись с управлением на позорно маленькой скорости, врезалась в столб на своем синем «логане», жестко получила по мордам подушкой безопасности и поняла, что с собственноручным управлением машиной пора завязывать. А бессонными ночами, вместо того чтобы, оглушив себя очередной коварной таблеткой, погружаться в пену черно-белых кошмаров, она смотрела, лежа в кровати, продвинутые детективы, до утра развлекаясь тем, что разгадывала преступления наперегонки с командой оперов, неизменно удивляясь наивности и слепоте последних…
Из этих смешных и нестрашных фильмов (страшных в ее понимании не существовало вовсе – ни в каких жанрах) она, по крайней мере, вынесла твердое понимание того, что если не хочешь в девяносто три года угодить на нары, то нельзя, собираясь кого-то прикончить, вызывать такси с собственного телефона и на свой адрес. Поэтому на следующее утро Валерия, как всегда по субботам, взяла свой смешной советский эмалированный бидончик с ядовито-алой лилией на желтом боку и отправилась к бочке с жирным и вкусным совхозным молоком, приезжавшей в их двор ровно в девять утра. Она знала, что Коля не обеспокоится ее долгим отсутствием: его мама любила прозрачным летним утром погулять немножко со своей верной и надежной тросточкой по окрестностям, посидеть на скамейке под цветущим чубушником – а потом уж, когда хвост молочной очереди как следует укоротится, подойти к белой бочке и наполнить бидон их любимым густым, как сливки, молоком. И на этот раз Валерия прогулялась, но совсем недалеко: до ступенек в полуподвальное помещение, из которого не раз и не два вылезали при ней на свет Божий бездомные люди, которых совесть не позволяла ей вульгарно называть «бомжами». Она трижды постучала палкой в косяк приоткрытой двери – и очень скоро та отворилась совсем, явив в темном проеме, как ни странно, почти приличного, только сильно потрепанного и неделю не бритого мужика. Он без какого бы то ни было удивления окинул взглядом старуху в легком шелковом пальто и ажурном беретике, хрипло кашлянул и спросил по-деловому:
– Вам помочь, бабушка?
Валерия кивнула, опустила руку в карман, вытащила и протянула мужчине три тысячных бумажки:
– Надеюсь, у вас есть паспорт… – и на кивок: – Я дам вам еще столько же, если вы пойдете в тот салон – видите? – купите мне простой кнопочный телефон и сим-карту к нему. А я пока схожу за молоком вон к той бочке – там вас и подожду. Согласны?
В недельной щетине прорезалась жуткая ухмылка:
– Чего, бабуля, зарезать, что ли, кого-нибудь собрались и не хотите свой номер засвечивать? – удачно, как ему показалось, пошутил бездомный.
– Нет, застрелить, – без улыбки ответила странная старушка.
Взгляд бомжа на секунду стал философски глубок, и ей даже показалось, что он поверил, испугался и сейчас откажется даже от такого богатства, – но подвальный обитатель вдруг махнул рукой:
– А хоть бы и так. Знатный, должно быть, гад… – Он еще раз оценивающе посмотрел Валерии в лицо. – Ждите у вашей бочки – помогу. А менты спросят – скажу, для мужика телефон покупал. Бородатого, в черных очках – и пусть себе ищут… – И со странно довольной улыбкой мужичок потрусил в сторону как раз открывшегося салона связи.
Стоимость междугороднего такси класса комфорт до Москвы и обратно приятно обрадовала Валерию: оказалось, сущие пустяки, как раз одна пенсия – она и так деньги почти не тратит, только подарочки домашним покупает да вкусности разные: внучка вот от клюквенного зефира сама не своя, а невестка, странное дело, – от сырокопченой колбасы… А так – сын всем обеспечивает, даже не задумывается… Шесть часов двенадцать минут туда и столько же обратно без учета неожиданностей – так рассчитали ее поездку. Да там еще три часа подождать – итого, надо полагать, шестнадцать… Она должна выдержать – в крайнем случае снимет туфли и ноги положит на сиденье… В конце концов, если и помрет – то, скорей всего, уже на обратном пути.
Утром следующего дня, через час после того, как большой и покладистый Николай, убедившись, что мама встала в добром здравии, приняла все положенные лекарства и греет себе на кухне привычное старикам и детям молоко, беззаботно уехал на дачу к жене и дочке, широкая серебристая «ауди» прибыла на соседнюю улицу, ко входу в еще закрытый магазин автомобильных товаров. Старая дама, вся в голубом и без багажа, с помощью водителя, подчеркнуто вежливого и обреченно приготовившегося быть терпеливым, забралась на заднее сиденье, вытянула худые ноги и откинула голову на спинку диванчика. Чуть больше чем через шесть часов он высадит бабушку у московского ресторана с банальным названием «Под липами» недалеко от Щелковского шоссе; еще через три часа, вздремнув хорошенько где-нибудь в тихом переулке, заберет там же и повезет обратно; если бабка будет задерживаться, позвонит и доплатит за неудобства, вот и все. Ничего странного. Разве что бабулька слишком уж самостоятельная: таких обычно под руки водят, если еще не в кресле катают, а эта богатая рухлядь, вишь, в ресторан собралась в другом городе… Не его, в конце концов, дело – лишь бы памперс у нее не протекал. Мужчина поставил мягкую мелодию, обернулся к пассажирке с заученной улыбкой:
– Можем ехать?
Старуха кивнула:
– Да, пожалуйста. – И напрасно водитель беспокоился насчет ее возможной словоохотливости или старушечьей вздорности: за всю поездку она больше не произнесла ни слова, только молча качала головой, когда он спрашивал, не нужна ли остановка или влажная салфетка.
Глаза ее были почти все время закрыты, голова прислонена в уголке у окна – дремала, наверное, – и на полпути он вовсе выключил музыку.
В апреле восемьдесят третьего на допросе в Большом Доме она отказалась отвечать на вопросы и подписывать протокол – после того, как следователь безобразно оскорбил ее. «Нам все равно, что вы скажете, – усмехнулся он, заполняя бумаги, и доходчиво разъяснил: – Любому и так понятно, что семнадцатилетние подростки не могли додуматься до такого самостоятельно и имели взрослого руководителя. Поскольку ваша дочь оказалась самым горячим участником и, так сказать, лидером, тут и к бабке не ходи: именно дома была науськана создать организацию, имеющую цель сначала очернить, а в дальнейшем и свергнуть советский строй. Так что, сколько ни увиливайте, суть от этого не изменится. Итак… Расскажите подробно, когда и при каких обстоятельствах вы начали обработку своей дочери с целью вербовки молодежи в антисоветскую организацию». – «Я не могла быть врагом своей Родины, – спокойно ответила Валерия. – Я воевала за нее три года, ребенком сбежала на фронт, стала воспитанницей полка – вы и без меня прекрасно знаете. Я участник войны, а не диссидент». На пластмассовом лице гебиста слабо дернулась щека: «Да ладно вам! Родители ваши – дворяне-эксплуататоры, между прочим, – были сосланы советской властью за враждебный настрой, так что не надо мне рассказывать, как вы горели желанием за нее воевать. Скорей всего, сбежали, чтобы при первом же удобном случае перейти к немцам и отомстить за родителей. Это естественней, вы не находите? Ну а там не получилось, или просто струсили… Дочь – а наверняка и сына, это мы скоро выясним! – воспитывали в ненависти к Родине, а как дети подросли, вы не мешкая перешли к делу… Сначала, конечно, отыскали хозяев за границей – не бесплатно же работать… Так что не дурите, уважаемая, а возьмите бумагу и напишите все подробно. Кстати, если признаетесь, что главарем банды были вы, а не дочь, то она отделается легким испугом, это тоже в виду имейте». В тот час Даша была уже мертва, о чем мерзавец, разумеется, был вполне осведомлен, – и все равно измывался над пятидесятилетней женщиной, про которую точно знал, что именно ей вскоре придется испытать… «Раз вы заранее все решили, то сами и рассказывайте, и ведите протокол, сами его и подписывайте. А я с этого момента говорить отказываюсь, и ни на одной бумажке подписи моей вы не получите», – сама удивляясь своей наглости, отчеканила Валерия. И она действительно не сказала больше ни слова – стиснула зубы и молчала с до тошноты колотящимся сердцем. Она не знала, пытают ли еще на допросах, – сорок лет назад пытали… Неужели и Дашу могут… Дальше она запрещала себе думать и изо всех сил сосредоточивала взгляд на красавице-мухе – самоцветной, переливчатой, неведомо откуда взявшейся… Еще слегка осовелая после долгого зимнего сна, щеголеватая цокотуха сначала неторопливо исследовала покрытый исцарапанным плексигласом канцелярский стол, потом, заняв выгодную позицию на одном из телефонов, принялась чистить и расправлять блестящие, словно слюдяные, крылышки, почти по-женски прихорашиваться – точь-в-точь нарядная барыня перед балом… Много лет потом она везде мерещилась Валерии – именно та, подслушавшая и подсмотревшая ее новую муку.
В их семье никто, как ей казалось, и мысли не имел осуждать советский строй как таковой – смеялись только над частностями вроде пустых магазинов, а старенького Леонида Ильича лично она, Валерия, попросту жалела, глядя, как он стоит, не в силах поднять руку для приветствия, с остекленевшим взглядом на Мавзолее, принимая на своих последних ноябрьских праздниках военный парад. Давно ведь пора на покой больному дедушке, зачем его так истязают, неужели не найти другого генерального секретаря партии? Однажды веселый Колька заработал от матери чувствительную пощечину, можно сказать, на ровном месте: рассказал вполне невинный анекдот о том, как Брежнев, бедняга, пропал в лесу во время охоты, и мудрый старый медведь стал спрашивать всех зверей по одному, не слопал ли случайно кто-то из них несчастного генсека. Все отвечали – нет, нет, и волк тоже сказал: «Нет!» – но шустрый заяц подбежал к Потапычу и шепнул: «Врет, врет: вторую неделю одними медалями какает!» Колькино легкомысленное хихиканье прервала тяжелая затрещина. «Ты говоришь о главе великой державы, – железным тоном произнесла Валерия. – На которую полмира разевает рот – да никак не проглотит. И такими легкомысленными анекдотами играешь на руку врагу».
Она терпеть не могла, когда дети рассуждали о том, что некоторые шустрые пройдохи умеют доставать дефицитные вещи, заводят полезные знакомства – и тем обеспечивают себе более красивую и удобную жизнь, чем у большинства, – мерещилось в этом что-то крысиное, недостойное порядочного человека… А уж когда на все деньги, полученные за летнюю практику на текстильной фабрике после девятого класса, дочка купила себе с рук слегка поношенные американские джинсы, Валерия впервые вышла из себя по-настоящему – сорвалась и кричала, как припадочная, потом даже вспомнить было стыдно.
– Ты нацепила на себя клеймо врага! Да-да, это все равно, как если б ты налепила на лоб свастику! Потому что, если б не наша военная мощь, американцы давно бы напали на нас! И были бы гораздо более жестоки, чем фашисты! А ты, чтобы лизнуть ботинок дяди Сэма, покупаешь чужие обноски с вражеским флагом! Причем за деньги, на которые мы втроем могли бы питаться месяц! И не смей мне никогда попадаться на глаза в этом безобразии!
– Мама, ну она же девочка! – вступился за сестру добряк Коля, после того как Даша в слезах вылетела за дверь. – Ей просто хочется красиво одеться, а у нас ведь ничего нормального не купишь…
– Хочется – пусть больше вяжет! – парировала мать. – Я ее научила прекрасно крючком вязать. Видел ее ажурное платье василькового цвета на чехле? Какие джинсы могут с ним сравниться? Или пошла бы на курсы кройки и шитья! Хочешь красоты – пошевели головой и руками, не жди, пока тебе на блюдечке подадут!
– Это неправильно как-то… – задался вдруг вопросом обычно тугодумный в повседневных делах Николай. – У нас, ты сама сказала, мощная страна, никто не то что сунуться – пикнуть не смеет… Но ведь и граждане такой страны должны хорошо жить! Разве я неправ? Почему, если у нас много атомных бомб, наши девушки не могут носить красивую одежду, а не страшные одинаковые платья, не пойми как пошитые… Убогие до жути… И вообще ничего нигде не купишь… Вон у меня батарейки в приемнике сели, неделю по всему городу езжу и до сих пор нигде не нашел! Ты сама только и делаешь, что изворачиваешься, из-за каждой мелочи убиваешься… Несправедливо это – чтоб в такой большой и богатой стране народ как скот содержали…
– И правильно, что батарейки не продают! – всплеснула руками Валерия. – Наслушался по транзистору своему «голосов» разных… Пойми, им выгодно нас очернять! – Она подошла и уселась рядом с сыном на диване, обняв его за плечи: – Послушай, сынок, и Дашке глупой скажи: государство просто не в силах пока потянуть все сразу. Его главная задача – сохранить мир и нарастить оборону в условиях, когда враги со всех сторон. На все не хватает средств, но многого уже достигли: смотри, медицина бесплатная, школа тоже, путевку на море нам в прошлом году за тридцать процентов дали… – («Угу. Жили в комнатах с чужими людьми, туалет в конце коридора, да туда еще и очередь, а кормили в основном хлебом, кашей и макаронами, – пробормотал как бы про себя Николай. – На фиг такой отдых».) – Квартира эта трехкомнатная – пусть маленькая, зато отдельная. Ты бы видел каморку, в которую я вас из роддома принесла! Все постепенно улучшается и дальше будет улучшаться. Нам трудно, мы победили в такой войне, так долго восстанавливали страну…
Сын резко сбросил ее руку со своего плеча:
– Вот именно! Германия вообще побежденная страна! И Италия, и Австрия, и Япония! А живут припеваючи!
– Ну, это потому, что у них рыночная экономика и частная собственность… – сказала Валерия – и сразу прикусила язык, но поздно.
– Вот-вот! – жестоко поймал мать на слове Коля; он понизил голос и пробормотал усмешливо: – Так может, завязывать надо с этим социализмом к чертовой матери?
– Ты сам не понимаешь, что говоришь! – вскипела она. – Ты видишь только внешнее, а ведь у них там между богатыми и бедными такая пропасть, что ты ужаснулся бы, если б увидел!
Он пожал плечами:
– Мне для этого в Париж ехать не надо. Забыла, в какой школе мы с Дашкой учимся? Да еще и в классе «А»… Думаешь, мы в гостях у одноклассников не были? Не помним, что у деток горкомовских в холодильниках и шкафах лежит? А уж если папа-мама выше сидят – легко представляю! Как в первый раз увидел – понял, что и названий половины не знаю. Это там, на Западе, такая пропасть не снилась…
Валерия вздохнула и бросила последний беспроигрышный козырь:
– Какой ты дурачок у меня еще… И Дашка… Оба вы хороши… Чем жизнь меряете? Эх вы… Ну, бог даст, вырастете – поумнеете… Да, и смотри, сестре-то мозги всем этим не пудри! Она девочка, ей о другом думать надо…
– Да это, наоборот, она… – начал было Коля, но осекся под насторожившимся материнским взглядом.
Валерия хотела еще что-то сказать, но в прихожей залился звонок – и тотчас дочкины легкие шаги пронеслись к двери: Риммочка пришла, веселая девочка с ясными глазками и ровной челкой, закадычная ее подружка… Она и обедала у них почти ежедневно многие годы: «Давай еще тарелочку грибного супчика, детка?» – «С удовольствием, тетя Лера! Он у вас такой вкусный – ложку проглотить можно!» Однажды они с Дашей, помнится, захотели полакомиться чем-то необычным и долго мужественно терли на мелкой терке килограмм моркови, потом заправили ее сахаром, стрескали за обе щеки – а через час стали сами золотисто-оранжевые, будто две спелые морковки, чесались как про́клятые, добровольно глотали отвратительный хлористый кальций – и смеялись, смеялись… А бывало, из кино придут вдвоем, по дороге маленький тортик купят вскладчину – такой обсыпанный орехами, щедро кремовый, ужасно аппетитный, – и Римма кричит звонким, радостно-предвкушающим голосом на всю квартиру: «Тетя Лера! Колька! Мы торт принесли! Чайник поставили! Идите чай пить!»
Она бы застрелилась из своего «Люгера» уже тогда, в мае, если б не Коля, который по пятам за ней по квартире ходил, даже задвижки в ванной и туалете отвинтил тайком и, кажется, под дверью дежурил… И она опомнилась: девочку свою упустила, но разве можно бросить на растерзание зверскому миру и последнего уцелевшего ребенка? Поэтому терпеливо и покорно клевала с его ладони мелкие розовые и беленькие таблетки, призванные притупить сознание, сделать тенью самой себя… Глотала их, лежала, как раздавленный червяк после грозы, и шептала в потолок: «Не просто так его при обыске не нашли… Два выстрела я из него уже сделала… Значит, третий обязательно будет. Обязательно… Но еще не сейчас… не сейчас…» – И безжалостный, как в операционной, глаз лампы крутился над ее головой, увлекая в бездну.
Парабеллум свой она сохранила с детской простотой, нимало не задумываясь о том, что утаивание оружия после войны каралось чуть ли не расстрелом. На фронте никто не придавал особенного значения тому, что он у нее есть: личного оружия воспитанникам официально не выдавали, но у всех, даже прачек, всю войну головы от корыта не поднимавших, оно со временем так или иначе появлялось. Обнаружив, что родной, но отторгнувший и разлюбивший ее дом превратился в гору битого кирпича с единственным уцелевшим дымоходом, на который кое-где были налеплены искореженные почерневшие «голландки», четырнадцатилетняя Валерка испытала смешанные чувства: с одной стороны, было жутко оттого, что первая, наивная часть ее жизни была так запросто и напрочь отрезана, а с другой – пришло определенное успокоение от мысли, что жилуправление со всеми архивами, располагавшееся на первом этаже, совершенно очевидно, похоронено тоже, как и паспортный стол на соседней улице, исчезнувший с лица земли еще в сорок первом. Это значило, что спасающие руки к ней, теперь по документам шестнадцатилетней, имеющей право на паспорт, никто не потянет, и хотя предстоят неведомые и наверняка немалые трудности, преодолевать их она будет как взрослый самостоятельный человек, а не подневольная воспитанница нищего послевоенного детского дома. По рассказам других, она вполне допускала, что там и вшивая фронтовая землянка может показаться утраченным раем…
Валерка уверенно обошла развалины и сквозь проходную подворотню забежала в соседний, с детства знакомый двор. Подвалы и чердаки всех окрестных зданий излазаны были ею вдоль и поперек еще с золотых дней первой бесшабашной поры, когда, лишенная по малолетству всякого страха, она забиралась то с ватагой ребятишек, то одна в самые потаенные закоулки подвальных лабиринтов, по которым вскоре могла пройти с закрытыми глазами (собственно, один раз ей и в самом деле пришлось сделать подобное, когда огарок свечи вдруг задул странный сквозняк, а спички все до единой оказались сырыми). Тайники там с незапамятных времен имелись в достаточном количестве – выбирай любой. Девочка и выбрала: уверенно выдвинула два незаметных кирпича у самого пола, засунула в отверстие тугой холщовый сверток, установила все по-прежнему и для надежности накидала у стены валик щебня. В течение нескольких последующих лет она периодически опасливо спускалась в подвал и проверяла сохранность клада: ничего ему не сделалось. Получив комнату в монастырском доме, она свой верный «Люгер» забрала, разумеется, с собой. И еще много лет он спокойно пролежал в углу под темно-рыжей обшарпанной половицей. И дальше он переезжал вместе с хозяйкой: в следующей коммунальной квартире спал себе спокойненько на случайно нащупанном выступе в дымоходе бездействующей печи, куда вряд ли сунулись бы чистоплотные детские няньки, а в купчинской квартире осмелел настолько, что ждал своего часа, замаскированный в выдвижном ящике, в куче бедненького нижнего белья, штопаного и старомодного, скопившегося за годы, на которое вряд ли кто позарился бы, – ведь им во время обыска побрезговали даже чекисты, не предполагавшие, какая сокрушительная улика ждала их там, прояви они меньше брезгливости и больше рвения… Валерия Николаевна и сама от себя не скрывала: час обязательно настанет. Час чего? Этого она до позавчерашнего дня не знала.
Путешественница приоткрыла глаза, покосилась за окно: ровные перила ограждения скоростной трассы, за которыми уныло мчится неинтересный лес. Прислушалась к себе: ох, неважно… Спина болела так, словно сквозь нее пропустили во многих местах горячие спицы, затекли и онемели ноги, вязким дурным туманом охватило голову. Большинство людей до ее возраста просто не дожили. А те, кто дотянул с горем пополам, лежат как чурки и смотрят в потолок мутным безразличным взглядом. Кто ухитрился не слечь, те выползли сейчас, едва-едва двигаясь, на улицу, сидят на солнышке, греют косточки напоследок… Она тоже теперь все время мерзнет – июль, а без пальто, пусть и летнего, не обойтись… Но у нее здоровые гены! Тетушка Шура рассказывала, что их прабабушка дожила до ста трех лет, родившись в восемнадцатом веке, чуть ли не раньше Пушкина, – сама ходила по усадьбе, все замечала, всеми командовала, и прислуга ее боялась. Да и умерла бабка не своей смертью, а вроде бы лошади понесли, почуяв неотвратимую весну, и коляска, в которой она выехала на приятную мартовскую прогулку-инспекцию, перевернулась… Надо верить, что у нее, Валерии, преобладают гены именно той чудо-праматери – она даже сейчас поднатужится и вспомнит ее имя… Ольга Павловна. Точно. Одна маленькая крашеная-перекрашеная актриска на киностудии недавно подошла к Валерии и сказала вполне искренне – иначе какой смысл вообще ей было подходить и говорить: «Знаете, вы самая мужественная из женщин, которых я знаю. И вашего возраста вам никогда не дашь – я думала, лет семьдесят, и чуть на месте не упала, когда мне сказали, что вы ветеран войны. Если я доживу до старости, то мечтаю стать такой же, как вы». Вот-вот, за это и надо цепляться! Валерия никогда не запускала себя, исправно глотала все положенные таблетки уже лет тридцать, делала, сколько сил хватало, прописанные упражнения, и врачи ее уважали как ответственную пациентку… Она понимала, как просто превратиться в уродливое, выжившее из ума пугало, вызывающее ужас и брезгливость у родных детей и внуков! Да, у нее ведь и внучка теперь есть – хотя к такому возрасту могли уже подрасти правнуки, но все равно: она дожила, чтоб увидеть, как род их все-таки продолжился, и маленькая новая Дашенька… к счастью, совсем не похожа на ту Дашу, ее, – настоящую. Потому что такого бы точно не вынести…
– Москва! Ресторан «Под липами». Приехали! – Водитель вышел из машины и направился к задней дверце, чтобы выпустить старую авантюристку в голубом. – Прошу!
«Вот будет номер, если я сейчас не смогу сделать ни одного шага и завалюсь тут на асфальт, как такой старой карге и положено… Ни черта подобного. Прекрасно смогу», – Валерия Николаевна сдержанно улыбнулась мужчине:
– Итак, через три часа. Но я на связи.
Твердо стуча роскошной тростью и высоко подняв голову в ярком гипюровом берете, она неторопливо пошла, к удивлению водителя, не к двери ресторана, а мимо здания, по незаметной тропинке – туда, где стояла целая рощица красавцев-каштанов, усыпанных светло-зелеными шипастыми шариками плодов…
Ночью в Петербурге Валерия внимательно рассмотрела на компьютере и карту, и панораму искомых окрестностей: нужный ей дом, стоя параллельно другим таким же, выходил почти торцом к деревьям, а вела к нему узенькая мощеная дорожка. Парадная – вторая, если считать от ресторана, этаж, к счастью, третий: почти гарантия, что удастся благополучно взобраться… И только сейчас она впервые подумала, что иуды может не оказаться дома, – но мельком, как о несущественном: Валерия еще с Петербурга чувствовала его. Случайное знание адреса только упростило дело: она была почти уверена, что, не скажи Андрей точный адрес Николаю, это не имело бы особого значения. Даже безмозглый аист ежегодно безошибочно возвращается из Северной Африки к тому же самому сто раз надстроенному гнезду – и совершенно точно не знает адреса какой-нибудь далекой белорусской деревеньки, не читает карт… Его ведет тысячелетний инстинкт, подаренный предками. Ну а Валерию вела ненависть – и поруганная материнская любовь, еще более надежный компас. Она безошибочно чувствовала на неведомых просторах мира ядовитое желто-зеленое излучение одного небольшого, уже сорок один год по недоразумению теплого тела, в котором уютно дремала, свернувшись в серые шершавые кольца, равнодушная рептилия ледяной безжалостной души. И оно теперь находилось совсем рядом, это излучение, – стояло неподвижно, равномерными толчками выбрасывая тлетворные миазмы в жаркий воздух. «Мне отмщение и Аз воздам»? Замечательно. Когда Бог все-таки решает сотворить суд здесь, на земле, Он часто вершит его слепыми руками атеистов и язычников, но иногда и праведной десницей оскорбленных матерей.
Она еще постояла под каштанами, накапливая какую ни есть крепость в ненадежных ногах и примериваясь взглядом к мощеной дорожке, торцами к которой стояли неказистые желтые пятиэтажки. «Ну надо же, – прошла отвлеченная мысль, – между ними просто участки леса, грибы собирать можно…» – И взгляд ее инстинктивно попытался проникнуть сквозь густые и даже тяжелые от неведомых плодов ветви. Проник – и уперся в дверь. Самую настоящую дверь, которая почему-то оказалась на задней стороне дома. Стеклянный квадрат наверху отразил сизый лоскут неба, мгновенно перечеркнутый махнувшей мимо крупной птицей. В этих домах оказались технические подъезды – такие еще называются «черный ход». Интересно, они сквозные или просто ведут в какие-нибудь подсобки? – и Валерия бойко застучала палкой по бетонным плитам. Вот и второй, а ведет в него невероятно допотопная дверь, наводящая на мысль о машине времени: обшарпанно-деревянная внизу, мутно-стеклянная от половины и выше, причем даже без решетки, а всего лишь с тремя тонюсенькими, как спицы, горизонтальными перекладинами. Четыре массивные металлические кнопки из десяти на буром от времени кодовом замке сияли серебром. Сколько комбинаций существует, если цифры не повторяются? – а они не повторяются, иначе их было бы три… Пять тысяч сорок – она инженер и Божьей милостью не в маразме, поэтому привыкла быстро считать в уме. Но к чему эта высшая математика? Двумя руками в тонких шелковых перчатках Валерия нажала все четыре цифры одновременно – и раздался громкий щелчок. Это Россия-мать с ее одним из многих парадоксов: на парадной наверняка современные умные домофоны, а задняя дверь практически открыта! И старушка осторожно заглянула в помещение… Так и есть! Дверь вела в маленький остекленный закуток под лестницей, где к батарее были прикованы два спортивных велосипеда и одна инвалидная коляска, а за ним начинались невысокие ступени, ведущие наверх.
Валерия оглянулась: за спиной стояла живописная темно-зеленая чаща, в глубине которой, судя по звукам, не на жизнь, а на смерть дрались местные коты, вдалеке мелькали торопливые человеческие фигуры, но никто не интересовался незаконными манипуляциями какой-то бабульки. Она быстро нырнула в прохладу подъезда, тщательно вытерла ноги о заботливо постеленный у подножия лестницы резиновый половичок и сразу же начала медленное восхождение. Как хорошо, что догадалась помазать безобразные узловатые кисти обезболивающей мазью! Одной рукой цепляясь за неудобные плоские перила, резавшие сухую старческую ладонь, она подтягивала на ступеньку вверх гудящее тело, нащупывала палкой следующую, укреплялась, ставила ногу и переносила вес. Третий этаж – как же это высоко, оказывается, когда нет привычного, легко взмывающего вверх лифта, такого, как у них в доме, – вежливо говорящего человечьим голосом, словно избушка на курьих ножках… Валерия настолько сосредоточилась на неожиданных трудностях подъема, что даже ослабила внимание к той туго и жестко натянутой струне, что последние убийственные дни соединяла ее с мерзким сгустком теплого смрада, к которому она наконец подбиралась вплотную… Вот он ближе и ближе… Лишь бы не оступиться, не сорваться: перелому шейки бедра в ее печальном возрасте самое время, даже, пожалуй, чуть поздновато.
Но вот эта проклятая дверь с самым подходящим номером – она никогда не была суеверна, но все же чертова дюжина именно в данном случае слишком уж, почти карикатурно к месту! Главное, не дать себе передышку, чтоб не задуматься, не затрястись, не засомневаться некстати… Надо так: представить Дашеньку, как та уходила в школу последний раз и навсегда, но никто об этом не знал, – тогда рука точно не дрогнет. «Мам, мне еще к Кате заскочить нужно…» Какой звонок противный – будто уже полиция едет…
– Кто там?
Да, это точно она. В какой известной книге написано, что голос у женщины не меняется никогда?
– Открой, Римма, это Дашина мама. – Зато честно; впрочем, она и не собиралась врать.
Надо же – и правда больше сорока пяти не дашь, – или это верно, что настоящим ведьмам сатана лично дарит вечную молодость?.. Никаких объяснений и упреков – нельзя опускаться до этой, просто сунуть руку в карман, отвести предохранитель, достать – и в упор…
Пока Валерия хладнокровно проделывала все это, прошло не более десяти секунд, но она успела с законным злорадством заметить, как весь живой – и даже искусственно наложенный! – цвет мигом смыло с ненавистного лица, а приоткрывшиеся в немой мольбе губы стали пепельными, и понять, что у приговоренной к расстрелу от смертного ужаса разом отнялись ноги… Вот и прекрасно: а то она боялась, что та не успеет осознать происходящее и испугаться. Хлестнул первый выстрел – и женщина мешком рухнула на линолеум. Не давая себе опомниться, Валерия шагнула через порог, отбросила концом трости рыжеватый локон с лица упавшей, нагнулась и точно выстрелила в глинистый подставленный лоб. Положила «Люгер» обратно в карман и бесшумно отступила на площадку. Негромко щелкнул дверной замок. На лестнице по-прежнему стояла пыльная золотая тишина.
Не то что три – едва ли час прошел, когда старая дочь полка, расстегнув голубое пальто и стянув перчатки, опустилась на жесткий плюшевый диван в прохладном, полутемном и почти пустом зале пафосного ресторана «Под липами», уютно примостившегося среди каштанов. В этом парадоксе, додумалась Валерия, тоже, наверное, есть своя фишка…
– Нет, спасибо, – ответила она расторопно подлетевшему официанту, отчего-то настойчиво пытаясь разглядеть нетронутую кожу меж затейливых татуировок, сплошь покрывавших молодые мужские руки, которые споро разворачивали перед ней десертное меню. – Мне чая не нужно. Я буду обедать. Но перед этим принесите, пожалуйста, большой бокал сухого красного вина, самого лучшего…
А про себя добавила: «Какая дура. Надо было выпить до, а не после».
Когда официант вернулся и поставил перед ней бокал с почти черным, едва прозрачным вином, Валерия снова вгляделась в сложный рисунок на его предплечье – но вдруг вздрогнула и указала пальцем:
– Уроборос.
Парень улыбнулся, с гордостью посмотрел на свою роскошную татуировку:
– Вам нравится?
Старуха медленно наклонила голову и ответила с легким оттенком особенного значения:
– Да. Именно сегодня.
Она никак не могла вспомнить, по какому поводу этот школьный утренник. Во всяком случае, небо за высокими, едва ли не пятиметровыми окнами старинного актового зала с далекой лепниной потолка – ровно-голубое, теплое, а на рыжих крышах, кирпичных трубах и тараканьих лапках антенн дома напротив не видно снеговых разводов и шапок. Значит, Первомай… Раздвинут желтый плюшевый занавес просторной сцены, и ученики младших классов красиво пляшут парами – вот промелькнули и Дашенька с Колей: дочка в коротком ацетатном платьице цвета молодой листвы – с рукавами-«фонариками» и пышной юбочкой, а сын в серых шортах и нарядной светлой рубашке; оба в тонких шаркающих чешках и тугих белых гольфах, у Даши они с помпончиками… Коленьку, хотя он и учится на класс старше, всегда в танцевальном кружке ставят в пару с сестричкой: знают, что дети – «королевские» двойняшки, привыкшие не ссориться еще в материнской утробе. И теперь они кажутся хорошо приспособившимися к жизни сиамскими близнецами: шустро и в лад топают четыре детские ножки, сходные улыбки сияют на очень похожих, еще пухлых личиках, одинаковым жестом округло взлетают руки… Вот они проскочили мимо раз, другой, третий – сидящая в первом ряду их мама старательно хлопает в ладоши, стараясь попасть в такт, и с гордой улыбкой кивает: «Молодцы! Молодцы!»
Через пару от них танцует с одноклассником знакомая девочка Римма – какое красивое у нее платье: шелковое, ярко-синее, с красными пионами по всей юбке; таких у нас не шьют, это либо из Прибалтики, либо и вовсе импортное – мама специально доставала, наверное, к празднику. Нет, стоп – оно из распределителя: эта женщина – вон она сидит через проход в шикарном брючном костюме песочного цвета – секретный сотрудник тех самых Органов, и у нее есть доступ к неведомым благам, недоступным для простых смертных. Она и дочку свою, Риммочку, приучит к этому делу, а та… Но откуда ей – Валерии, Лере, Леке – все это известно?
И еще другое: она не успела увидеть своих детей до праздника, едва ухитрилась отпроситься с работы и прибежать к началу концерта, а точно знает, что сейчас у Дашеньки температура под тридцать девять, мутится от жара голова и ломит все до единой косточки, но девчонка никому не сказала об этом ради долгожданного сценического триумфа, который чуть ли не месяц предвкушала, репетируя танец… Сейчас она с сияющей улыбкой раскланяется, упорхнет за кулисы – и осядет на пол без сознания, а ее перепуганный брат выскочит обратно на сцену и станет отчаянно звать маму на весь зал… Можно особенно не волноваться: это начало простой детской ветрянки, завтра с ней свалится и Коля, но у обоих детей болезнь пройдет легко и без осложнений, и уже через неделю они, совершенно здоровые, но запертые дома до обязательного двадцать первого дня, будут беситься с тоски в четырех стенах и изводить добрых соседок.
А Риммочка, с которой Даша еще первого сентября подружилась… Ничего, как подружилась – так и раздружится. Со следующего учебного года Валерия переведет детей из этой английской во французскую школу, по ту сторону Измайловского, и точно найдутся там для них новые друзья и подружки, ни одна из которых, будем надеяться, не станет писать доносов… Да, и когда дадут смотровые на квартиры в Купчине, то надо брать не на Гашека, а на Малой Балканской. Ну и что, что сугубо смежная «распашонка», зато метро ближе, и заодно – никакой Кати с ее глупой мамашей, у которой склад чужой антисоветской литературы на антресолях. И будет жить ее девочка долго и счастливо… Но откуда, откуда она все это… А, понятно. Она умерла, и ее отправили в такую гуманную разновидность ада: дали прожить эту гнусную жизнь еще раз, чтобы всех спасти и исправить ошибки, – но, к счастью, забыли отнять память! Танцуй, танцуй, доченька, – все у тебя теперь будет хорошо! Ну вот, запрыгнула за кулисы, сейчас покажется белый, как бюст Ленина на лестнице, сын Колька с глазами по пятаку – точно, вот он! – и завоет навзрыд: «Мама, мама, мама!» Боже мой, откуда у него такой басище, как у взрослого мужика?!
Валерия сотряслась всем телом и открыла глаза: седой, загорелый и светлоглазый, ее почти шестидесятилетний сын тревожно склонился над ней:
– Мама, мама, проснись! Уже почти сутки прошли! Я вчера около полуночи с дачи приехал – ты спишь, а пальто твое в коридоре прямо на полу валяется… Утром на работу ушел, завтрак тебе оставил, сейчас вернулся – ничего не тронуто. Слава богу, добудился… С тобой все хорошо?
Старуха вновь опустила морщинистые веки, общее устало-скорбное выражение легло на весь ее давно погасший облик.
– Уже нет, – еле слышно шепнула она. – Я так надеялась не проснуться…