Помню, птица упала в пруд…
И круги от предсмертной дрожи
По душе моей все идут,
Словно ты с этой птицей схожа.
Андрей обращался со Стасей пусть не как с тяжелобольной, но как с выздоравливающей, – и отчего-то это было не обидно, а приятно. Хотя «лечиться» в Покровское-Стрешнево привезла его именно она, когда там, в машине около здания полиции, он вдруг спросил: «Станислава, а вы знаете какое-нибудь место в Москве, где можно прийти в себя?» Она уверенно кивнула: «Тогда нам на Волоколамское шоссе…» И вот они третий час бродили по лесопарку, намеренно избегая дорожек и виновато разводя руками под требовательными взглядами утративших всякий страх разжиревших белок. Андрей вел себя подчеркнуто предупредительно, ограждая от случайностей буквально каждый ее шаг, – возможно, все еще несколько озадаченный Стасиным внезапным приступом рыданий по дороге в Москву, подозревая какую-нибудь особую, скрытую причину, тайную рану, нуждающуюся в зализывании. Откуда ему было знать, что она сама, оказывается, вся целиком – одна сплошная рана… Нет, она, конечно, успешно взяла себя в руки – в который раз за жизнь! – и увлеченно рассказывала, как убегала сюда с соседскими девчонками на целый день, купалась в зеленых озерах до зубовного стука и объедалась невиданной малиной – крупней и слаще, чем садовая, – пока кусты не извели окончательно при реконструкции парка… Как возвращалась отсюда всегда в добром настроении – получив ли обидную тройку в четверти, схлопотав ли затрещину от матери, рассорившись ли с подружкой… Как десятилетней девочкой-дикаркой совершила однажды уголовное преступление – нарвала в Елизаветинском овраге большой букет краснокнижной сон-травы: уж больно хороши показались огромные, пушистые лилово-синие колокольцы – и была схвачена конным патрулем, доставлена в отдел милиции и отдана только рассвирепевшей матери, которой выписали непропорционально чудовищный штраф… Как прибегала сюда с пластмассовой белой бутылкой от теперь понятно, что ядовитого, но тогда казавшегося изысканным напитка «Тропик» и заполняла ее под пробку живой водой…
– Мечта самарянки[50]… – с улыбкой вставил Андрей.
– Ну, до той воды, которую она в конце концов получила, мне и тогда, и сейчас еще жить и жить, – серьезно сказала Стася. – Но этой, которая кочует по всему фольклору, и мы с вами точно сейчас попьем: видите – каменная стенка, ступени? Это родник. Известный на всю Москву, единственный достоверно чистый и полезный. Многие уверены, что целебный, – и я тоже. Говорят, там есть ионы серебра – это в дополнение ко всему прочему полезному, – потому что вода якобы протекает через спрятанный серебряный клад… Набрать нам не во что, но умоемся, напьемся – и уйдем обновленными. Так здесь считается. И не зря, наверное: по выходным тут очередь с бутылками стоит.
Они подошли ближе.
– Плохо, что лебедя убрали после ремонта, – пожаловалась Стася. – Это тоже мой был лебедь, я про себя так и говорила: пойду к лебедю. Его давно уже выложили из мозаичной плитки, источник ведь так и называется – «Царевна Лебедь»… И вот сковырнули… Кому, спрашивается, мешал?
Андрей мрачно наклонил голову:
– Значит, мешал. Когда что-то красивое, чистое злонамеренно уничтожают – значит, мешало. Только по-другому, неявно. Ну а прикрыться можно чем угодно: в проект не вписалось, в рамки не влезло… – с едва заметным ожесточением произнес он.
У Стаси разом опустились руки, она застыла на месте:
– Нет, вы все-таки никогда не сможете относиться ко мне по-настоящему хорошо… из-за матери… Она ведь вам, по сути, жизнь сломала… Вы только чудом не сели тогда… Любимую потеряли… Вы меня никогда не простите… Не стоило мне и… и плакать там, на шоссе… – Она сама удивилась этой своей последней фразе, но вдруг отчетливо поняла, что та не просто так выскочила, а была произнесена по существу.
Ступеньки вниз, к роднику, были уже перед ними, и Андрей, соскочив с верхней, развернулся и встал перед Станиславой лицом к лицу:
– Нет, нет. – Он взял и с силой сжал ее руки. – Ваша мать чуть-чуть ускорила дело, только и всего. Нас бы в любом случае взяли – раньше или позже: мы же дети были, в сущности. Ничего она не сломала. Даша моя – она сложный человек была. Бог весть, как у нас с ней сложилось бы дальше. Потом я женился на другой женщине – пусть без пылкой любви, но жили дружно, сына вырастили… Я долго считал, что жизнь мне подкосил отец, когда поступил так с мамой и со мной, – но тоже нет. Можно ли считать сломанной жизнь только потому, что лишился Ленинграда – и то не навсегда, получил же я ту квартиру обратно в конце концов… Мама? Но разве плохо, что тебя бросил подлец и предатель, и ты встретила хорошего человека, с которым прожила двадцать пять лет в любви и согласии? Нет, все хорошо. Действительно хорошо. А вас не лю… Плохо к вам относиться… Мог бы, да, – если б вы были на нее похожи. Хоть чем-то: повадкой, голосом, жестом каким-нибудь… А вы – ни внешне, ни внутренне, она все для этого сделала. К счастью… – Он понизил голос: – И вот скажите мне, Стасенька… Почему меня так волнуют ваши места? Места – ваши, но будто и я тут рос тоже, по холмам этим бегал, белок гонял или кормил, не знаю… Хотя Москва для меня чужой город, с Петербургом они большие антагонисты, а вот поди ж ты…
Стася подняла глаза – и сразу опустила:
– А мне, наоборот, хочется увидеть, где росли вы… Это что-нибудь значит?
Андрей улыбнулся широко, безо всякой натянутости:
– А вот мы сейчас узнаем, что это значит. Умоемся живой водой, выпьем ее – и узнаем… У меня в сумке – не на такой, правда, случай, а чтобы портвейн, если что, не из горла́ пить, – прекрасный серебряный ковшик имеется…
Он достал из мягкого кожаного футляра небольшую изящную чарку-сувенир, похожую на древнюю ладью с головой птицы, – наверняка подарок директору школы от благодарных родителей учеников – и спустился к самому мирно журчавшему источнику. Наполнил ее, преподнес даме:
– Пейте на здоровье.
Она отпила немного, протянула ему обратно:
– Ледяная, надо понемножку, теперь вы…
И он в свою очередь сделал большой вкусный глоток. Так, передавая друг другу серебряный сосуд, они по очереди пили живую воду, не помышляя ни о какой брезгливости, в полном молчании – будто святыню. В очередной раз отпивая, Стася вдруг вспомнила, как любопытства ради смотрела однажды в храме венчание, после которого отец Матвей, подведя молодых к царским вратам[51], по очереди поил их вином из одной, очень похожей на эту, только большой чаши. Она вздрогнула, глянула Андрею прямо в глаза – вдруг поняла, что он думает о том же самом, – и надежно скрытое будущее словно сверкнуло на миг сквозь тусклое стекло времени. Оба смутились и торопливо допили воду. Андрей молчал, явно желая что-то сказать, но не решаясь. Тогда решилась она – и спросила в упор:
– И все-таки, что вам показалось там… на записи?
Он выдохнул:
– И хотел бы ошибиться, но больше не могу притворяться перед собой – и перед вами… Я узнал наверняка – вы же видели на стоп-кадре женщину в пальто… Уникальном пальто, из ателье – или брендовом каком-нибудь… Я уже видел его, и вряд ли это случайность… Совпадения бывают, конечно, но не такие…
– Там же древняя старушка!.. – изумилась Стася. – Еле шла – с палочкой, в голубом пальто и беретике…
Он задумчиво покачал головой:
– Если это та старушка, о которой я думаю, то она – дочь полка, прошедшая всю войну. И уж наверняка умеющая стрелять…
Стася задохнулась:
– Так вы знаете?! Мы три часа здесь с вами гуляем – и вы все это время знали?! Знали, кто убил мою маму, – и молчали?!
Андрей медленно кивнул:
– Все это время я пытался ее оправдать. И оправдал, наверное… Но вы – другое дело: у вас убили мать, а у меня – всего лишь первую женщину…
Не сознавая, что делает, Стася схватила его за локти:
– И вы не говорите, кто она? Вы с ума, что ли, сошли?! Убийца что – останется безнаказанным? Вы бредите?! Или вы все-таки меня ненавидите? Кто она?! Скажите немедленно! Не можете же вы…
– Мне казалось, вы знаете, что никто из нас не останется безнаказанным, – мрачно перебил Андрей. – Но сейчас вы, – он едва заметно усмехнулся и произнес с нажимом и едва заметной иронией, – потерпевшая… Вам и решать. Пожалуйста: это Дашина мама, Валерия Николаевна. Я видел ее недавно у нее дома в том самом пальто и берете. Согласитесь, вряд ли возможно, чтобы другая старушка, одетая точно так же, как единственная серьезно… – и он вновь выделил интонацией похожее, но несущее бездну иного смысла слово, – пострадавшая во всей этой истории… взяла и случайно прошлась по дорожке рядом с домом главной виновницы – да в другом городе, да именно в день, когда ту убили…
– Надо вернуться в полицию и рассказать, – без выражения прервала Стася.
Андрей пожал плечами:
– Послушайте, ей почти сто лет. Ее, по-вашему, что – в тюрьму сажать? Зачем? С Главным
;Судьей она и так очень скоро встретится, без нашей помощи… Что ей теперь земной суд? Смешно…
Стася опустилась на скамейку в душевном опустошении:
– А если кого-нибудь невиновного начнут таскать? Не засудят, скорей всего, но измучают… Им ведь тоже висяк не нужен, будут землю носом рыть, искать козла отпущения…
Андрей присел рядом, махнул рукой:
– Да я уж и сам думаю… Придется, наверное, поделиться… В конце концов, она знала, на что шла… Колю жалко – сына ее, Дашиного брата… Сначала сестра, потом мать… – Он звонко хлопнул себя по коленям, вставая: – Поехали. – И обернулся на хлопотливую струйку воды, бегущую по желобку среди камней, на которых больше не было лебедя. – Водичка-то, а?
Стася шагнула к стоку, нагнулась и быстро ополоснула лицо.
Оперуполномоченный слушал на удивление внимательно и серьезно, не перебивая и не гримасничая: никаких недоверчивых хмыканий, закатываний глаз и презрительных ужимок – ничего из того, к чему уже приготовилась Стася, вполне успевшая составить для внутреннего пользования нелестное общее представление о случайном любовнике. Даже сбивчиво рассказывавший свою небанальную подноготную Андрей, поначалу пытавшийся было упирать на
;то, что видел «только похожее пальто и берет», под конец спросил недоверчиво:
– Извините, товарищ капитан, а для вас это что – привычное дело? Ну, когда столетние бабки палят из парабеллума – один в упор и один контрольный?
Михаил вздохнул, как мудрый цепной пес, давно изучивший и невысоко ставящий своего слабака-человечка, окинул Андрея тяжелым взглядом и вдруг – может, от звериной усталости в конце рабочего дня или от безысходности собачьей жизни опера в целом – выдал целый монолог, небольшой, но внушительный:
– Если б вы видели то, что видел я… Шестилетнюю девочку, отравившую крысиным ядом годовалого братика, подменившую таблетки родному папе и сбросившую чугунную гирю на голову тетке, потому что ей показалось, что ее разлюбили… Похожую на вашу «дочь полка» бабульку, которая снесла из двустволки голову собственному внуку за то, что он хотел продать дачу без ее согласия… Интеллигентную артистку, любительницу кошек, вылившую кастрюлю кипятка на маленького мальчика, когда тот пытался привязать консервную банку к хвосту ее любимицы… Старичка-пианиста, божий одуванчик, вылитого Эйнштейна, утюгом запытавшего до смерти свою дочь ради денег, которых у той не было… Или… – Тут он не то хрипло вдохнул сквозь зубы, не то всхлипнул – и, с непропорциональным грохотом отодвигая стул, поднялся: – Сидите здесь, ждите. Можете понадобиться еще. Пойду порешаю. В Питер звонить надо.
Они молчали, глядя перед собой, оба подавленные и обескураженные. Наконец Стася повернула голову и просто, как родному, сказала:
– Андрюш, я так устала. Просто сил нет.
Андрей поднял со стола ее руку, слегка сжал – и молчание стало другим, хорошим, которое лучше бы не кончалось как можно дольше…
И действительно, прошло много времени – за дверью ходили, говорили, даже смеялись, однажды приоткрыли ее и тут же захлопнули, – пока вернулся серый от утомления Михаил, сел лицом к ним за старомодный канцелярский стол и принялся четкими равнодушными движениями перебирать бумаги, потом взял несколько, пододвинул Андрею:
– Подпишите показания. На каждой странице. Внизу, где галочка.
– К ней что – поехали? – решилась Стася на правах не только потерпевшей, но и хоть краем, да бывшей.
Опер угрюмо кивнул:
– Угу. Можете оба идти. – Он все-таки не удержался, поднял голову – и в глазах заиграли неуместные темные смешинки: – Сбежала наша подозреваемая. Прошлой ночью.
– Что?! – хором воскликнули они, и Андрей добавил нерешительно: – Но найти-то вы ее можете?
Михаил откинулся на стуле, мелькнула кривая вымученная улыбка:
– Могу, конечно. Если, например, пулю в лоб схвачу со всей дури. Но, знаете, нет пока особого желания… – И, с удовольствием рассмотрев немую сцену, пояснил для особо тупых: – В морге она питерском. Ничего криминального, просто от старости…
Они повернули не в ту сторону в одном из одинаковых коридоров, потом Стася оступилась, охнула и была вовремя подхвачена Андреем на щербатой ступеньке лестницы, а наружная дверь с задвижками и глазком вдруг отказалась выпускать их, и пришлось звать на помощь озадаченного сержанта. Зато когда все эти досадные препятствия были благополучно преодолены, мужчина и женщина вдруг попали в непривычно черный, многоочитый московский вечер и медленно пошли сквозь него в сторону заждавшейся, хорошенько остывшей и отдохнувшей машины.
– Куда же мы теперь? – спросила, останавливаясь возле, Стася.
Негромко вякнула сигнализация, Андрей широким свободным жестом распахнул дверцу:
– Поедим где-нибудь – и домой. Вашу Москву я видел. Теперь должен показать вам мой Петербург… – Он запнулся было, но сразу поправился: – Наш.