Я для тебя – обычный день,
Ты – праздник для меня престольный.
Выслушав Стасину сбивчивую исповедь, отец Матвей долго молчал, не поднимая головы. Будь это другой человек, могло бы показаться, что мыслями он где-то далеко в своем, насущном, никакого отношения не имеющем к очередному разворачивающемуся перед ним дамскому надрыву – повидал он их лет за тридцать пять своей беспорочной службы. И многие, многие женщины – да и мужчины нередко – плакали и говорили, что не знают, что теперь делать, что думать и чем дальше жить. Стоя перед аналоем, Стася – она же Стефания – беззвучно плакала, стараясь не всхлипывать и оттого почти лишившись дыхания. Бумажных салфеток у нее, вечной растяпы, в сумке никогда не водилось, а вытереть сопли рукавом было совершенно невозможно, поэтому она украдкой высморкалась в длинный конец своего шелкового шарфика – и, по крайней мере, смогла перевести дух.
– В такой чрезвычайной ситуации, как ваша, можно посоветовать только одно. – Его взгляд наконец прояснился, и голос обрел привычную твердость. – Попытайтесь влезть в ее шкуру. Да-да, по Станиславскому. Пусть вы не актриса, но ведь художник же – должны представлять, как это делается. Вот и представьте: вы – советская девочка. Не такая, как на самом деле, – родившаяся на излете советской власти и имеющая о ней более чем смутное представление. Нет, по-настоящему: октябренок (вы хоть знаете, что это такое?), пионерка, комсомолка… И живете с мамой – членом КПСС – не в этом блистательном Петербурге, а в бедном, запущенном, но увешанном лозунгами сверху донизу. Вроде бы городе-герое, но униженном и оскорбленном Ленинграде… Одним своим названием оскорбленном…
…В церкви давно погасили лампады. Уборщица уже несколько раз демонстративно объехала их по полу мокрой тряпкой – словно заключив в магический круг вместе с аналоем. А Стефания и ее духовник все лепили и лепили совместными усилиями грустный и страшный образ несчастной в жизни и смерти убиенной женщины – с одной целью: чтобы ее взрослая дочь могла пожалеть и – уже не полюбить, потому что поздно, поздно! – но хотя бы простить ее.
Жила-была девочка, у которой папа попал под поезд еще до того, как она родилась на свет, – почти на глазах у беременной жены, с которой, проплутав по августовскому лесу до позднего вечера, они выбрались в темноте на узкую одноколейку – и пошли в сторону тоже брюхатой луны, отражавшейся в двух круто загибавшихся вправо рельсах. Где-то слева внизу гремела ночная вода на речных порогах – оттого никто не услышал шума приближающегося поезда, – и они слишком поздно поняли, что это не луна освещает рельсы перед ними, а невидимый за поворотом тепловозный прожектор… Когда грохочущая и ревущая громада с циклопьим оком вдруг из ниоткуда возникла у них на пути, муж одним толчком швырнул в кусты остолбеневшую с корзинкой в руках супругу, – но сам уже не успел соскочить со скользких после дождя рельсов…
Мама поднимала дочку одна, работала инженером в оборонном научно-исследовательском институте, но денег катастрофически не хватало, – вот она и приняла однажды предложение скромного человека в неброском костюме, к которому ее как-то раз вызвали в грозный «первый отдел»[49]… Она не видела в своих новых дополнительных обязанностях ничего позорного: гораздо хуже, по ее мнению, было подбивать клинья под советский строй, благодаря которому они с дочкой вообще еще жили на этом свете, – ну или ей так казалось. Поэтому и девочку свою, хорошенькую Риммочку, она воспитала искренней патриоткой советского строя и, когда та подросла и рассказала маме об антисоветской организации, которую создала ее школьная подружка, попросила дочку помочь разоблачить врагов – только и всего… Девочка не знала, чем все это кончится для ее друзей: ей могло представляться, что максимум – их вызовут «куда следует» и хорошенько отругают – советская власть ведь самая справедливая на свете и не может причинить серьезного зла нескольким смешливым девчонкам и вихрастому мальчику-подростку. Действительно, не в тюрьму же их сажать за глупый журнальчик с картинками…
И вот – Москва, новая хорошая квартира, престижный институт иностранных языков, куда ее с ходу зачислили, – не в качестве ли платы за содействие в борьбе с «антисоветчиной»? А там что? Языки языками, но ведь и история КПСС с первого курса, а потом и научный коммунизм, и атеизм, да плюс общая зашоренность зрения и запудренность мозгов… И мама, наверное, не раз говорила: «Молодец, ты сделала все правильно – так им и надо». А кому и верить-то, как не маме? Но вскоре стало и вовсе не до того: пришла, не спросясь и предвестников не прислав, первая любовь, а за ней – быстрая ненужная беременность и предательство возлюбленного. Когда-то, еще подростком, Стася нашла у мамы блокнотик со стихами из той короткой девичьей весны, а перед каждым неуклюжим стихотворением стояли одни и те же загадочные инициалы адресата… Ей врезались в память две горестные строчки: «Прости меня: во всем виню усталость, дурные сны и головную боль…»
В восемнадцать лет кончилась юность: девочка махом шагнула во взрослую жизнь – неготовая, испуганная, да еще кругом и осуждали, наверное… Может, новые подруги отвернулись – как теперь узнаешь. Много лет – учеба рядом с колыбелью – которая всегда «качается над бездной»! – и между детскими болезнями: спасибо, мама-бабушка не отреклась, содержала безропотно, безотказно сидела с ребенком… Но молодость-то все равно накрылась шайтаньим хвостом из-за одной глупой ошибки – без настоящей любви, без самого скромного счастья, без простых удовольствий… А жить-то хотелось – еще как хотелось! – и любить, и радоваться! Молодая кровь требовала своего. Но только диплом с горем пополам осилила – как не прокляла его за это время! – и сразу крушение цивилизаций, потрясение основ… Мечтала, что вздохнет свободно, а тут снова куча-мала. Неизвестно, выберешься ли из нее и в каком виде… И тут ее мать уже не вывезла: тяжело заболела – как раз, когда медицина исчезла, а добрые знакомые разбежались…
По ночам – переводы, переводы, переводы… Строчки плывут перед глазами, а надо успеть кровь из носу: брала их много, чтоб денег хоть на что-то хватало. Отчаянные халтурки, сон по три часа в сутки урывками. Немудрено, что здоровье и у нее пошатнулось, а как защита от ополчившегося мира пришел надежный здоровый цинизм. Какая уж там любовь! Личная жизнь… была ли? Разве что урывками, украденная, чужая, стыдная… А годы идут. И ничего странного, что, старея, цеплялась за мужчин, мечтала хоть одного рядом удержать, чтоб не пылало вечно на лбу это позорное клеймо: брошенка! Отбракованная!
Конечно, раздражалась на дочь, которая, не сознавая, с извечным детским эгоизмом всячески этому мешала и путалась под ногами – могла ведь свободно в какой-нибудь спортивный интернат сдать на шестидневку! И виделись бы раз в неделю по воскресеньям, а на лето – в лагерь! Конечно, с ее внешностью и харизмой быстро бы вышла замуж на свободе, обрела бы статус, уважение, – но ведь не поступила же так! На все лето просторную и удобную дачу каждый год снимала – на последние деньги… Стася вспомнила, как однажды они нашли невероятный белый гриб величиной с футбольный мяч, когда гуляли в дубовой роще… «Мама, смотри, здесь кто-то мяч потерял! Сейчас я его ка-ак…» «Стой! Стой! Это вообще не мяч…» И как бережно не срывали, а почти выкорчевывали его, словно упрямый пень, из земли вдвоем: шестилетняя румяная девочка и грустная юная женщина – плотный, прохладный коричневато-кремовый шар в туго надетом толстом велюровом чепчике шоколадного цвета. «Чудовище, а не гриб! Как жаль, что он почти наверняка червивый!» Но, когда его разрезали на крошечной веранде, где парусом надулся полный солнца тюль, оказалось, что внутри – как сахарный, без единой червоточинки или темного пятнышка… «Мама, мы его засушим на зиму?» «Ах, нет, нет, разве можно – засушить такое счастье, какое один раз в жизни бывает? Мы его сегодня же потушим на сливочном масле и съедим со сметаной!» И в то лето ведь больше ни одного гриба… А бальное платье, которое мама сшила ей в четвертом классе для неожиданного праздника, – за одну ночь, из светло-зеленой шелковой занавески, почти, как Скарлетт О’Хара, только гораздо лучше… А как она однажды втащила в дом живую елку за полчаса до Нового года – в тот год, когда нигде ничего не было…
Так ли безоговорочно и безобразно дурна, как виделось, была ее мама? А ее, пусть и уродливая со стороны, но жертвенная любовь к внуку! В детстве Стаси было не до материнского инстинкта, когда приходилось выживать каждый день, – но он дремал где-то очень глубоко, вызревал, как цыпленок в яйце, и вот проломился наружу, когда чуть-чуть разжала свою хватку неумолимая судьба, когда можно было себе позволить… И пестовала, и крыльями била ревниво, забыв, что не ее птенец… Но опять не срослось, конечно: родная дочь пригрозила судом и выгнала из дома, потрясая какими-то бумажками; ее за это – что, медалью наградить надо было? За то, что, своего дома не нажив, за здорово живешь отхватила две трети родительского? И за то, что внука – единственное, ради чего жила, – увезла в другой город? Так жизнь кончилась прежде смерти. Да и оказалось-то ее с гулькин нос, даже хваленый рубеж мудрости – шестьдесят – не перешагнула, лежит под землей, в кромешной тьме и сырости, застреленная, как бешеная лисица. И, пожалуй, еще кто-нибудь чужой придет на могилу и плюнет…
– Господи! Господи! Господи! Да кто ж это сделал, дай мне хоть в глаза ему посмотреть!
– Вы, Стефания, только не вздумайте теперь в опера играть, – проницательно глянув, сказал отец Матвей. – А то знаете, не ровен час…
Но вчера с Андреем… Ивановичем… они только этим и занимались. Или не только?
Стася шла вчера на встречу с неведомым товарищем маминой юности Андреем после изматывающей ночи: последние несколько недель даже крайняя усталость и слипающиеся глаза не обеспечивали ей легкого засыпания и с двойной дозой снотворного. Стоило только опустить голову на подушку, как личные демоны бессонницы немедленно всплывали из глубин подсознания и запускали бессмысленную карусель терзаний: приходили правильные и нужные, но не сказанные вовремя слова, нелепые идеи вдруг обретали странную громадность и яркость, начиная казаться легко осуществимыми. А как только приближалось мнимое успокоение и навязчивые образы начинали путаться и удаляться, сразу, словно кто-то резко толкал извне, жертва подбрасывалась в смутной тревоге – и вся круговерть начиналась сначала, с незначительными изменениями, невесть отчего приобретавшими исключительную важность, – и так без конца. Желая «переломить ситуацию» – так когда-то во всенародно любимой передаче ведущий намеренно ставил музыкальную паузу, когда команде «знатоков» начинала переть слишком уж очевидная удача, и тем переманивал последнюю на сторону телезрителей, – Стася осоловело выбиралась из постели, в надежде на спасительную прохладу шире раскрывала окно, с неудовольствием наблюдая, как за ним неумолимо разгорается дымчатое утро, пила из стакана на тумбочке согревшуюся невкусную минералку, ложилась на живот, подмяв под себя подушку, – но лишь затем, чтобы вновь завертеться в мутном вихре мрачных мыслей – на сей раз о сыне. Вечером на вопрос о том, что привезти ему в лагерь, он резко ответил: «Не понимаю, на хрена тебе вообще ко мне таскаться!» – и сразу не только глаза, но и все лицо обожгло слезами… Когда снотворное наконец с большим опозданием подействовало, до звонка будильника оставалось часа полтора – встречу назначили в кафе на одиннадцать часов, а звонить, извиняться и переносить ее было неудобно: судя по тем двум женщинам, с которыми она вчера днем встречалась, этот человек представлялся таким же – если не более – пожилым, больным и обкусанным жизнью со всех сторон; тем более он специально приехал издалека…
Поэтому она брела по улице, словно в тумане, – едва накрашенная и кое-как причесанная, хмурая, мрачная и заторможенная, будто только что получила в парадном пыльным мешком по голове. В конце концов, что нового она могла сейчас услышать? Он собирался убить ее мать – так ведь не сделал же этого, иначе зачем весь этот цирк, шел бы в полицию… Та ему, конечно, крупно насолила чем-то в молодости, – но это ж каким надо быть злопамятным, чтобы сорок лет пестовать детские обиды! Да и не собирался он ее убивать по-настоящему, скорее всего, – просто рисовался сам перед собой. А когда позвонила ему Юля – или Катя? – и сказала, что это уже и без него сделали, впал в рефлексию, как все слабаки… И сейчас выльет на нее новый поток старческих жалоб и претензий… Зачем вообще она полезла к ним с этой фотографией – только чужие раны разбередила! Положим, удовлетворила любопытство, узнала незаурядный эпизод из маминой юности – зато такой ил со дна бытия подняла… Ну, где тут этот слабонервный старикашка? Со злым раздражением Стася толкнула стеклянную дверь и вошла в пустое кафе.
Из-за столика у окна навстречу ей поднялся высокий подтянутый мужчина в джинсах и модной бирюзовой рубашке – косая сажень в плечах, густые волнистые волосы, словно чуть присыпанные пеплом, плотный бронзовый загар на гладко выбритом лице – и оттого особенно яркие глаза редкого светло-орехового цвета… Правда, улыбался он несколько по-дурацки, сверкая идеальными – наверняка вставными! – зубами, как смущенный негр, будто ожидал увидеть Венеру Милосскую, а ему подсунули дымковскую купчиху… Ну да, конечно, в этих цветочках… Говорила же мама… Точно, думает, гад: «Мать такая красивая была, а дочь – кулема-кулемой…»
Они уселись друг напротив друга, оба очевидно растерянные, и, пока заказывали неизбежный кофе – всегда спасительная манипуляция! – Стася разглядела его летающие перед ней руки: большие, трудовые и уверенные – но неожиданно благородного очерка, длиннопалые и выразительные. «Непростой человек, должно быть», – подумалось ей бог весть отчего. Кофе принесли быстро.
– Я не стану ходить вокруг да около, – сказал он, пристально глядя ей в глаза и машинально помешивая свой напиток неуместно маленькой в его руке ложечкой. – Не привык. Из-за вашей матери погибла лучшая женщина из всех, кого я знал… – чуть запнулся и добавил: – До этого времени…
Стася поймала себя на желании накрыть его свободную руку своей, но не посмела, только прошептав:
– Да, мне рассказали… У вас была невеста, Даша… Она умерла, когда ее арестовали… Сердце не выдержало… Мне очень жаль, правда. И других девушек посадили… Но – мама-то моя? Почему из-за нее?
Андрей отодвинул свою чашку, и взгляд его потемнел:
– Даша не от сердца. Ее… истязали… Ну, вы понимаете. Не хочу лишний раз произносить это слово. И после этого она покончила с собой. Сокамерница рассказала ее брату. А девочки – в смысле, Юля и Катя, которых вы знаете, – мы им не сообщили. Они и так горя нахлебались, зачем было добавлять.
Сердце у Стаси зашлось от предчувствия нового, непредвиденного ужаса. Она смотрела на мужчину во все глаза.
– А ваша мать… – ровным низким голосом продолжал он. – Это она сдала всех нас властям. И не из страха, не из-за угроз или, упаси боже, пыток каких-нибудь – нет. Она с самого начала была «засланным казачком» – видите ли, ваша бабушка работала агентом органов госбезопасности – и, вероятно, честным, от сердца действовала… Не думайте, это не мои домыслы, не буйная фантазия. Римма сама мне рассказала. Впрочем, давайте лучше с самого начала… Год назад у меня впервые в жизни разболелся зуб…
Солнце вывалилось из-за высокого дома напротив, прыгнуло на косую крышу более низкого и невозмутимо, как румяный колобок, покатилось дальше, стреляя пятнами света по блестящей поверхности стола, рикошетом отскакивая от крутого бока сахарницы, целясь в инстинктивно щурящиеся глаза мужчины и женщины, напряженно сидящих друг напротив друга над остывшими нетронутыми чашками… Потрепало их за волосы, подкрасило щеки, погладило упавшие руки – и, не дождавшись отклика, разочарованно шагнуло на соседний стол, а они и внимания не обратили: он говорил, она слушала – и потом долго и страшно молчали.
– Вы очень сильно меня ненавидите? – наконец, медленно спросила Стася. – Представляю себе, как вы должны ненавидеть ее дочь…
Андрей улыбнулся, и взгляд его разом потеплел:
– Если б я и захотел вас возненавидеть, у меня не получилось бы. Вы же знаете, что все мужчины – идиоты и ненавидеть красивую женщину не могут по определению. Мы отчего-то считаем, что женская красота – это своего рода презумпция невиновности. Ну и расплачиваемся за свою дурость, разумеется, по полной программе – но это, опять же, не вы виноваты. Ваша красота, Станислава, – это и щит у вас в руках, и меч… Хотя что я языком мелю – вы и сами понимаете.
Она рассерженно опустила глаза и жестким глухим голосом проговорила:
– Не надо так шутить, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что внешностью не блещу, и вся моя личная жизнь, верней, ее почти полное отсутствие, тому доказательство. Поэтому, когда мне делают пошлые комплименты, не радуюсь, а… обижаюсь.
Андрей обхватил голову руками и почти уронил ее на стол. Посидел так несколько секунд, выпрямился и устремил на Стасю изумленный, но быстро прозревающий взгляд.
– А-а-а… – протянул он. – Кажется, я понял, в чем дело… Стася! Я простил вашей матери то, что она стала «кротом»: в конце концов, там было много нюансов, каждый из которых сам по себе может служить оправданием. Но чего я ей никогда не прощу – так это то, что она заставила вас считать себя дурнушкой. И тем, скорей всего, сломала заодно и вашу жизнь… – Он откинулся на спинку кресла, не спуская с визави взволнованно-вопросительного взгляда и вдруг почти прошептал: – Но, может быть, это еще поправимо, а? Вдруг нам удастся все исправить, Стася? Вы разрешите мне хотя бы попробовать?
Стася с улыбкой махнула рукой:
– Не говорите глупостей, – но с удивлением прочла в своем непривычно кокетливом тоне желание слышать подобную чушь как можно чаще. – Лучше скажите, – торопливо добавила она, – у вас есть какая-нибудь идея насчет того, кто мог… это с ней сделать?
– Ни малейшей, – пожал плечами Андрей. – Во всяком случае, это точно был не я… И почему-то мне кажется, что вы этому верите… Давайте попробуем прикинуть вместе.
Но прикинуть не получилось: коль скоро им пришлось согласиться, что к разгрому несчастной маленькой «Лемнискаты» гибель Риммы, скорей всего, не имеет отношения, а стало быть, ненависть убийцы имела исток в Москве двадцать первого века, – то бесполезно было и переливать из пустого в порожнее, рассуждая о том, как именно убийца проник в дом – с главного или технического входа, попал ли на камеру, проскакивая по тропинке в маленьком промежутке от одних кустов до других… Они не знали, кого искать, и приходилось с сожалением признать очевидное: копать нужно с другого конца – одного из многих, совершенно им неизвестных. Например, прошерстить все до одного сообщения в соцсети, вычленить подозрительные – и либо глупо ошибиться, либо, уподобляясь знаменитому слону в лавке с китайским фарфором, спугнуть хитрого преступника. Стася быстро рассказала то немногое, что удалось ей вытянуть из мнимо откровенного, а на самом деле, как теперь стало ясно, успешно отделавшегося общими фразами противного оперуполномоченного Михаила, – и ей показалось, что глаза Андрея при этом понимающе усмехнулись – само собой, отдельно от него самого.
– Очень уж разговорчивый опер вам попался, – бросил он между делом. – Насколько я понимаю специфику этой профессии, он в лучшем случае должен был угрюмо произнести два слова: «Мы работаем», а то и вовсе ни одного… А этот, странное дело, целой речью перед вами разразился. Не иначе, тоже ваш тайный неоцененный воздыхатель.
Стася ощутила, как жар бросился ей в голову: показалось, что сообразительный и опытный Андрей уже неведомыми путями догадался о том маленьком отвратительном приключении, которое случилось с ней в Москве после выхода из морга (словно она была трупом, который ожил, вышел, жмурясь на белый свет, как ровно ничего не понимающий Лазарь, – и на́ тебе). «Глупости, глупости! Он не может знать! – крикнула некая внутренняя разумная Стася – внешней, старательно прячущей вспыхнувшее лицо. – Не написано же это у тебя на лбу! А вот если ты будешь краснеть и заикаться, то непременно задумается, с чего вдруг!» Она с усилием подняла глаза и затараторила что-то про видеозапись с толпой народа, среди которого не обнаружила ни одного знакомого лица, и о том, как это умно, что вырезали то время, когда никого не было, иначе сколько ж это надо было бы торчать перед экраном. А сама чувствовала, что не надпись, а настоящее огненное клеймо горит и переливается у нее на лбу, как знаменитая лилия на плече у миледи… Конечно же, он сейчас думает, что…
– Станислава… – вдруг прервал Андрей и заговорил быстро и словно недоуменно: – Я сейчас вот о чем подумал: я же все рассказал ее брату… Дашиному… Но я сразу его исключил, потому что именно он похвалил меня за то, что я не стал убивать… вашу маму. А может, зря? Мог ведь человек раз – и передумать? Решиться, поехать – да и… того… совершить правосудие? Если было чем, – а откуда нам знать… Кроме меня, теперь только он знает о том, что сделала Римма… И от чего умерла его сестра – а они ведь двойняшки были, это, как считают, особенная какая-то связь… Он мне сам сказал: «Я тоже сторона пострадавшая» – или что-то похожее… Адрес ее попросил… И ведь получается, что буквально через пару дней… И кроме того… кроме того… вряд ли она еще раз сделала в жизни что-то такое… Такое же зло, чтоб так ее ненавидеть… Чтоб так хотеть справедливости здесь, на земле, что убить…
– А за любовь… За любовь разве не убивают? – внезапно севшим голосом спросила Стася. – Ну, жена любовника… Вдруг он собирался ее бросить и уйти к… к моей матери? Опер тоже считает, что нужно в этом направлении искать…
Андрей рассмеялся – по-хорошему, без жестокого сарказма, – и сказал почти весело:
– Стася, дорогая… Вы только вспомните, сколько нам с вашей мамой лет! А следовательно, и ее гипотетическому любовнику, и его ревнивой жене! Всем нам около шестидесяти! Или больше! Вы Катю видели? А Юлю? Да, Римма хорошо, конечно, выглядит… выглядела, но все равно. В этом возрасте какие там у жен роковые страсти – да чтоб идти с пистолетом шмалять в соперницу! Преодолевая боль в ревматическом колене и еле разогнувшись от радикулита! Проглотив пилюли от сахара, давления и холестерина! Хладнокровно вынуть пистолет из кармана, выстрелить точно в сердце, не забыть про контрольный в голову – и на носках, как балерина, покинуть место драмы! Да в этом возрасте приличная дама скорей обрадуется, если ее гульливый супруг понесет свой нелеченый геморрой другой дуре, чтоб та вокруг него танцы с бубном устраивала! Ну а если уж он для нее такая драгоценность, то ей и скалки простой хватит, чтоб вразумить! И будет как шелковый! Ну, в самом крайнем случае плеснет разлучнице кислотой в рожу крашеную… – Он помолчал. – Нет, Стася… Чтоб так – с порога, без выяснений – и сразу наповал… Тут ненависть была давняя, зрелая. А месть – холодная. И рука твердая…
– Тогда, может, позвоним – ну, ему… Оперуполномоченному? – спросила она. – Пусть разбирается, его, в конце концов, работа…
Андрей глубоко вздохнул:
– А вдруг это не он, не Коля? У него жена молодая, дочка маленькая – в школу осенью идет… Мать – древняя старуха… Но никто на это не посмотрит, сразу так его в оборот возьмут, что и не виноват, а сознается… И получится, что я и сам такой гад, что хоть стреляйся… Нет, надо по-другому как-то… – Он растерянно посмотрел на свою белую, несерьезного размера чашечку, полную холодного кофе, взял ее, залпом выпил, как водку, и передернулся: – Надо же, гадость какая! – И на том же дыхании выпалил: – Я должен сам посмотреть эту запись с камеры, иначе могу сильно подставить ни в чем не повинного человека. Как думаете, можно это устроить? Если там мелькнул хоть кто-то похожий, то совесть поспокойнее будет…
Стася почувствовала, как по спине прошла крупная и колючая дрожь отвращения при мысли, что нужно будет услышать и увидеть горе-любовника еще раз, но превозмогла себя:
– Я позвоню ему… Но что говорить?
– Скажите, что встретились с одноклассником матери и тот может попробовать узнать на видео, если вдруг там окажется кто-то из прошлого, вот и все. Он же должен отрабатывать все возможные версии, а тут ему свидетель сам в руки идет, ни искать, ни вызывать не требуется, – подумав, посоветовал Андрей.
И под его внимательно-ободряющим взглядом, который так и не перестал казаться ей слишком понимающим и проницательным, она неожиданно легким и уверенным голосом поговорила по мобильному с Михаилом, который, к слову, ответил после первого гудка и ничуть не удивился ее звонку, словно только и делал, что сидел и ждал, что она вот-вот объявится и запросит повторения… стриптиза… Она содрогнулась от яркого воспоминания. Не дождется. Главное, чтоб не отказался запись прокрутить… Но Миша согласился без лишних вопросов, даже день назначил – послезавтра, во второй половине дня. Андрей моргнул Стасе на ее вопросительный взгляд.
– Подходяще, – сказала она в трубку.
– Поедем на машине по новой трассе? – предложил Андрей. – И удобней, и быстрей, и дешевле, и…
И в голове ее сразу же возникло невысказанное обоими продолжение: «…нам приятно будет ехать вдвоем». В этот миг каждый из них понял, что знает, о чем думает другой. И они синхронно улыбнулись, отведя глаза.
На исповеди Стефания говорила с отцом Матвеем о чем угодно, только не об этом.
Чтобы застать уходящую ночную прохладу, да и трассу посвободней, чем в полдень, они выехали в утренних сумерках первого августовского дня, когда жемчужно-серый свет уже был словно подернут нежно-розовой пудрой. До настоящей жары оставалось несколько благодатных часов. Немолодой темно-синий «фольксваген» мягко глотал незаметные километры, летела вдоль низкого ограждения зубчатая сизая стена леса, уже, конечно, проснувшегося, кипевшего хлопотливыми приготовлениями к новому летнему дню, но сейчас словно выведенного за скобки. Для Стаси существовал только светлый полумрак внутри машины, негромкий голос мужчины слева и – самое неожиданное, что могло происходить с ней в эти липкие, пустые и горькие дни, – не то чтобы забытое, а, пожалуй, снизошедшее впервые в жизни чувство абсолютного покоя. Она растерянно поглядывала на Андрея – на его уверенно лежавшие на руле руки, не сходившую с лица грустную полуулыбку, ловила длинные добродушные взгляды, иногда бросаемые в ее сторону, умиротворенно слушала незатейливую речь… Ничего особенного он не говорил: рассказывал о своей выстраданной школе в старинном здании с резными наличниками, где стоят в каждом классе высокие печи; о нежно любимом лесе, населенном стремительными косулями, подступившем прямо к заднему забору его дома; о собственной березовой роще, самовольно выросшей на участке, которую он не решился в свое время погубить, за что теперь та неизменно одаривает его чистейшими белыми грибами даже в самые бесплодные лета…
Стася поймала себя на мысли, что такого за ее сорок лет не происходило – никогда. Совсем. Вообще. И это, оказывается, ее первый по-настоящему положительный опыт в жизни… До сегодняшнего, неторопливо наливающегося цветом утра на скоростном шоссе она влачила, как шелудивый хвост, жалкое существование, каждую минуту ожидая понукающего тычка или мелкого оскорбления, ежесекундно готовая отбиваться и скалить зубы, как загнанная в угол крыса… И все дни своей бесполезной жизни, кроме разве что раннего детства, когда жив был еще секретный агент – ее добрая бабушка Изольда, – она провела в оборонительной стойке, не рассчитывая ни на малейшее снисхождение извне, мечтая лишь, чтобы причинили поменьше зла. Она научилась бороться и уворачиваться, познала незначительные победы и мелкие увлечения, но никогда и ни с кем рядом не чувствовала себя спокойной и защищенной. В первую очередь – с мамой и всеми, кто ее окружал, потом – с товарками, часто так или иначе утверждавшимися за ее счет, с первым своим мужчиной и отцом ребенка, когда вечно принуждала себя закрывать глаза на его откровенное пренебрежение, да и с сыном, чуть ли не с его младенчества, приходилось бесконечно огибать острые углы, торчавшие буквально отовсюду… Что уж говорить про редкие, случайные и короткие псевдолюбовные связи, ни в одной из которых не встретила она даже рядового человеческого уважения… Приходилось быть всегда, днем и ночью, начеку, а если внимание вдруг от усталости ослабевало, неизменно подстерегал подлый и жестокий удар – то в спину, то под дых… И вот именно сейчас, сидя в машине наедине с посторонним человеком, позавчера еще незнакомым, который вдобавок сам признался, что чуть не убил ее мать, Стася невероятным образом чувствовала себя в безопасности и с растущим изумлением прислушивалась к себе, обратив взгляд внутрь: не засвербит ли опять нехорошее предчувствие? Не поднимется ли со дна души знакомая тлетворная муть? Нет. Она ощущала себя словно под благодатной сенью наедине с этим мужчиной.
– Вы подремлите, Стасенька, – вдруг ласково сказал он. – Наверняка же не выспались. А я тут соловьем разливаюсь… Все, замолчал! Поспите пару часиков…
У Стаси обожгло переносицу, она торопливо отвернулась и зажмурилась. Такая простая фраза – а ведь никто никогда… Раньше, если близкие видели, что она устала и хочет просто полежать в тишине, то говорили – всегда, без исключений! – другое… «Опять валяется, а уроки наверняка не сделаны!», «Дрыхнешь, да? А ребенок пусть с голоду умирает?», «Я с тобой разговариваю? Изволь слушать, а не спать, когда к тебе обращаются!», «Ну, до чего ленивая баба!», «Встань пораньше и приготовь мне завтрак!» Господи! Всю жизнь как мышь под веником… А спроси теперь, почему она это терпела, – ну ладно, с матерью особо не поспоришь, но от мужчин? Да потому что с ранней юности привыкла: «Не высовывайся! Не с твоей внешностью рот раскрывать!», «Носи длинную свободную одежду, потому что живот висит и ноги кривые!», «Не привлекай к себе внимания – люди смеяться будут: такая страшила, а разоделась!», «Что ты лохмы свои распустила, смотреть противно!» Поэтому и самый плохонький, пожелавший с нею сколько-нибудь длительных отношений мужчина неизменно виделся благодетелем, которому следовало быть пожизненно благодарной за любое внимание, удерживать его любой ценой, хвататься и волочиться, пока сам не прогонит, потому что этот-то уж точно последний… Потому и шла с отвращением на мелкие унизительные интрижки, как хоть с тем же пыльным огрызком Мишей, что смутно казалось, что больше никто никогда не предложит… И десятилетиями жила, как перетянутая струна, – тронь – и лопнет с тугим безнадежным звуком. А обрывки брезгливо снимут с хрупкого грифа жизни и выбросят… во внешнюю тьму. Но сегодня впервые можно просто ехать в чужой машине с закрытыми глазами – и не ждать удара, и ни о чем не думать…
– Стасенька, вы спите?.. Простите, что разбудил… – Она вздрогнула и открыла глаза: машина стояла в ряду других перед низким стеклянным зданием, а раззадорившееся солнце взлетело уже довольно высоко. – Просто здесь стоянка для отдыха, кафе и туалет, – приглушив голос, чтоб не испугать ее спросонок, говорил Андрей, наклонившись снаружи к ее раскрытой дверце. – Кофе я вам взял уже, с миндальным молоком и соленой карамелью, – вы позавчера такой заказывали, и я рискнул повторить… Вот, держите. И кроме того, неизвестно, когда в следующий раз можно будет сходить в уборную, так что… м-м… А я пока пойду еще и пирожков куплю – у них есть с мясом, с капустой, с рисом и яйцом, с яблоками… – принялся старательно перечислять он.
Раньше в точно такой же ситуации она неизменно слышала: «А ну-ка сгоняй кофе мне принеси по-быстрому!» – выскакивала из машины и летела как ошпаренная, а по возвращении получала вместо «спасибо»: «Тебя только за смертью посылать…» А уж чтобы кто-нибудь запомнил, какой именно кофе пьет она сама – и пьет ли вообще, – такое казалось за гранью этого мира. В раю, наверно. Куда она никогда не попадет. Рылом не вышла. Горячий картонный стакан задрожал в Стасиной руке, она судорожно вдохнула…
– …и с малиной; жареные, слоеные и печеные. Вам какие… Станислава, вы что – плачете?!
Час перед монитором благополучно подходил к концу – безо всякого результата. Андрей смотрел внимательно и вдумчиво, Стася только делала вид, что смотрит, потому что прекрасно помнила, что никакая фигура из тех, что – то одна за другой, то навстречу друг другу – в разном темпе миновали светлый прямоугольник, в прошлый раз даже не привлекла ее внимания, – с чего вдруг она опознала бы кого-то сейчас? Да и не до того ей теперь, строго говоря, было: Стася до сих пор еще не вышла из-под власти ощущения полного переворота – внутри и снаружи – после того, как на той стоянке при подъезде к Москве она вдруг выронила из машины на землю так заботливо купленный для нее кофе – и слепо кинулась к склонившемуся у дверцы почти чужому мужчине. Громкие, надрывные рыдания, вызванные его несколькими простыми словами, хлынули из нее, как неукротимая рвота, и она с размаху уткнулась Андрею в живот, потому что именно он, а не плечо или грудь, оказался на пути ее разинутого, воющего рта. И этот, в сущности, посторонний мужик не шарахнулся в испуге, не стряхнул цеплючие женские лапки, судорожно обхватившие его туловище, не принялся дико озираться с целью быстро определить, «что другие подумают», и принять срочные меры против очевидного всенародного позорища, – нет. Он очень осторожно и нежно вытащил Стасю из машины, подтянул вверх и поставил на ноги – так, чтобы ей удобней было плакать ему не в жесткую пряжку ремня, а в широкое теплое плечо, – и ограждающим жестом закрыл ее от мира обеими руками, как крыльями, словно тревожная утка-мать – выводок смешных коричневых пушистиков, спрятал лицо у нее в волосах – и молчал, чуть покачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. И странное дело – никто не косился с недоумением на редкую сентиментальную сцену, люди растерянно сторонились, но не с опаской и брезгливостью, а словно бы с долей уважительного сочувствия.
И после они оба искренне не знали, сколько так прошло минут, часов или лет…
– Увеличьте! – вдруг резко сказал Андрей, ударив по клавише пробела и тем остановив кадр.
Миша неторопливо выбрался из-за соседнего, заваленного папками стола, с демонстративным раздражением («Вот идиот навязался на мою голову», – вероятно, думал он, правда, оперировал, скорей всего, более категоричными эпитетами) прошествовал к монитору и пощелкал мышью. Во весь экран выросли две мужские и одна женская голова с плечами, Андрей пристально смотрел на них несколько секунд – и откинулся на стуле:
– Показалось… – пробормотал он, но лицо его в этот момент стало совершенно как деревянное.
Не заметивший этого Михаил отошел с легким хмыком: он невзлюбил возможного свидетеля буквально с первых минут, острым нюхом настроившегося на легкую случку самца почуяв, наверное, что перед ним нешуточный соперник, пытаться обскакать которого – дело совершенно безнадежное. Когда уселись перед экраном, он бросил еще несколько прощупывающих взглядов – не столько на Стасю, сколько на ситуацию в целом, правильно оценил расстановку сил – и вполне осознанно выдал чертовой бабе серию быстрых невербальных сигналов, чтоб наверняка донести уничижительное послание: «Таких, как ты, я по пять копеек пучок покупаю», – и успокоился, убедившись по ее сжавшимся в ниточку губам, что весть дошла по назначению; непонятно только, расстроилась или нет, – да и хрен с ней, стервозой.
После окончания часового «киносеанса» Андрей безмолвно подписал протокол – как полагается, на каждой странице у острия указующего карандаша, безразличным кивком отозвался на традиционное: «Ну, если вспомните что-то, звоните», – и сунул в карман джинсов визитку оперативника. Потом они плечом к плечу спускались по узкой обшарпанной лестнице – и Стася испуганно косилась на застывший, как в граните изваянный, профиль идущего рядом человека, на груди которого так освобождающе-горько рыдала всего несколько часов назад, – и уже не понимала, как такое могло произойти с ней и с ним. Казалось, они идут по разным лестницам, разделенным стеклянной – пуленепробиваемой! – перегородкой. Андрей автоматически открыл перед ней две двери – сначала на улицу, потом в машину, – обошел капот, сел с другой стороны – и все это время смотрел строго перед собой. Стася решилась коснуться кончиками пальцев его безвольно упавшей на колено руки:
– Что вам… показалось? – Шепот ее звучал тише, чем барабанная дробь сердца.
Мужчина повернулся в ее сторону, и Стася увидела, как на его лице толчками проступает очевидный, ледяной, но с оттенком странного удивления страх, мгновенно передавшийся и ей. Она не успокоилась, даже когда Андрей старательно изобразил улыбку и осторожно пожал ее пальцы, так и лежавшие у него в ладони:
– Да нет, я ошибся, конечно… – отрывисто и хрипло сказал он. – Мне привиделось то, чего попросту не могло быть.