Самолеты и танки показались почти одновременно. Низко над землей шла шестерка «Мессершмиттов–109», над ними – два звена бомбардировщиков, еще выше, примерно на высоте полутора тысяч метров, – звено «Мессершмиттов».

– Классическое построение перед бомбежкой, – пробормотал Невтулов, – нижние «мессеры» прикрывают выход из пике, верхние прикрывают вхождение в пике. Сейчас дадут нам жизни.

– Придется демаскироваться, – сказал Румянцев, – ничего не попишешь. Но мы им крепко дадим прикурить. – И он приказал командирам батарей открыть огонь.

«Огонь!» – послышалась далекая команда, и на несколько мгновений все звуки угасли, и лишь грохотали в ушах оглушительные молоты залпов. И сразу поднялся пронзительный шелестящий ветер пошедших к цели снарядов. Казалось, что целые рощи высоких тополей, осин, берез зашелестели, зашумели миллионами молодых листьев, гнутся, раскачиваются от могучего, налетевшего на них ветра. Казалось, ветер рвет свою крепкую, гибкую ткань на тонких ветвях, казалось, в своем стремительном ходе поднятый сталью ветер увлечет за собой и людей, и самую землю. Издали послышались разрывы. Один, другой, несколько слитных, потом еще один.

Богарев услышал в трубку далекий голос, называвший данные для стрельбы. В интонациях этих протяжных голосов, говоривших одни лишь цифры, выражалась вся страсть битвы. Цифры торжествовали, цифры неистовствовали – цифры ожившие, цепкие. И вдруг голос, произносивший данные для стрельбы, сменился другим: «Лозенко, ты в землянци брав почату пачку махорки?» – «Ну, брав, а ты хиба не брав у мене?» – И снова командирский голос, выкрикивающий данные, и второй, повторяющий их.

А в это время бомбардировщики кружились, выискивая цели. Невтулов побежал на огневые позиции.

– Огня не прекращать при любых условиях! – крикнул он командиру первой батареи.

– Есть не прекращать огня, – ответил лейтенант, командовавший батареей.

Два «Юнкерса» над огневыми позициями перешли в пике. Зенитные учетверенные пулеметы пускали по ним очередь за очередью.

– Смело пикируют, – сказал Невтулов, – ничего не скажешь!

– Огонь! – закричал лейтенант.

Трехорудийная батарея дала залп. Грохот залпа смешался с грохотом разорвавшихся бомб. Тучи земли и песка прикрыли артиллеристов.

Утирая потные и грязные лица, они уже вновь зарядили орудия.

– Морозов, цел? – крикнул лейтенант.

– Вполне цел, товарищ лейтенант, – ответил наводчик Морозов, – наша веселей, товарищ лейтенант.

– Огонь! – скомандовал лейтенант.

Остальные самолеты кружили над передним краем. Оттуда слышались пулеметные очереди и частые разрывы бомб.

Артиллеристы-огневики работали со злым упорством, со стремительной страстью. В их слаженных движениях, объединенных братством помысла и усилий, выражалась торжественная мощь общего труда. Тут уже работали не отдельные люди: худой грузин – досылающий, плечистый, низкорослый татарин – подносчик, еврей – правильный, черноглазый украинец – заряжающий, прославленный мастер-наводчик Морозов, – здесь работал один человек. Он мельком глядел на вышедших из пике «Юнкерсов», делающих боевой разворот и вновь идущих на бомбежку батареи, он утирал пот, усмехался, ухал вместе с пушкой, опять делал свое умное, сложное дело, – сторукий, быстрый, неудержимый, смывший благородным трудовым потом все следы боязни со своего лица. Он, этот человек, работал и на втором, третьем орудии первой батареи, и на орудиях второй батареи. Он не останавливался, не ложился, не бежал к блиндажу, когда выли бомбы, он не переставал трудиться под чугунными ударами разрывов, он не останавливался радостно глазеть, когда кричали бойцы, лежавшие в резерве третьей роты: «Подбили зенитчики, пошел книзу, горит!» Он не терял времени, он работал. Для всех этих слитых воедино людей было лишь одно слово: «огонь!» И это слово, соединенное с их трудом, рождало огонь.

И наводчик Морозов, вихрастый, веснушчатый, кричал: «Наша веселей!» А управленцы, наблюдавшие сокрушительную работу огневиков, все сыпали в этот огонь цифры и цифры.

Снаряды начали рваться среди танковой колонны совершенно неожиданно для немцев. Первый снаряд попал в башню тяжелого танка и разнес ее. С наблюдательного пункта видно было в бинокль, как танкисты, высунувшиеся из люков, быстро и юрко прятались в машины.

– Словно суслики в норы лезут, товарищ лейтенант, – сказал разведчик, сидевший на артиллерийском НП.

– Да, действительно похоже, – сказал лейтенант и кивнул телефонисту: – Огуреченко, крути четвертый.

Лишь толстяк, сидевший на головном танке, не спрятался в люк. Он помахал рукой, перетянутой красной ниткой кораллов, словно подбадривал машины, идущие сзади. Потом достал из кармана яблоко и надкусил. Колонна, не нарушая строя, двигалась дальше. Лишь в тех местах, где подбитые машины становились поперек дороги, водители объезжали горящие и разбитые танки. Часть машин, не возвращаясь на дорогу, шла полем.

В двух километрах от укрепленного рубежа танки нарушили походный порядок и пошли развернутым строем. Стиснутые справа лесом, слева рекой, они шли довольно плотной массой в несколько рядов. На дороге горело около двадцати машин.

Огонь русской артиллерии широким веером ложился на поле, танки начали отвечать. Первые снаряды пронеслись над истребителями и взорвались в расположении пехоты, окопавшейся на склоне холма. Затем немцы перенесли огонь выше – очевидно, пытались подавить русскую артиллерию. Большая часть танков остановилась. В воздухе появился «горбач» – корректировщик. Он установил радиосвязь с танками. Радист на командном пункте жаловался:

– Словно молоток мне, товарищи, в уши стучит немец: гут, гут, гут.

– Ничего, ничего, – ответил Богарев, – гут, да не очень.

Бабаджаньян негромко сказал Богареву:

– Сейчас танки пойдут в атаку, товарищ комиссар, я уже эту тактику знаю – в третий раз вижу. – Он приказал по телефону ввести в бой минометы и добавил: – Вот вам и полевая почта в день рождения жены.

– На случай прорыва следовало бы отвести артиллерию, – сказал лейтенант-артиллерист.

Но Румянцев раздраженно возразил:

– Если мы начнем отводить орудия, то немцы наверное прорвутся и погубят дивизион. Разрешите, товарищ комисcap, выдвинуть вперед две батареи и открыть огонь прямой наводкой.

– И немедленно, не теряя секунды, – волнуясь, проговорил Богарев. Он понимал, что наступила решающая минута.

Немцы, очевидно, связали прекращение огня с отходом артиллерии и усилили обстрел. Через несколько минут танки по всей линии перешли в атаку. Они шли на больших скоростях, стреляя с хода из пушек и пулеметов.

Несколько красноармейцев, пригнувшись, побежали от верхнего блиндажа, один из них упал, пораженный случайной пулей, остальные, еще ниже пригнувшись, бежали мимо командного пункта.

Бабаджаньян вышел к ним навстречу.

– Куда, куда? – закричал он.

– Танки, товарищ капитан! – задыхаясь, проговорил красноармеец.

– Что у вас, живот болит? Зачем согнулись? – злобно закричал Бабаджаньян. – Выше голову! Идут танки, их надо встречать, а не бегать, как зайцы. Назад, шагом марш!

В это время гаубицы открыли огонь. Лишь теперь огневики увидели врага. Удары тяжелых снарядов были потрясающе сильны. От прямых попаданий танки расползались, металл корчился, пламя вырывалось из люков, столбами поднималось над машинами. Не только прямые попадания – тяжелые осколки могучих снарядов пробивали броню, калечили гусеницы… Машины жужжали, вертясь вокруг своей оси.

– Неплохая у нас артиллерия, – кричал на ухо командиру батальона Румянцев, – а, товарищ Бабаджаньян, неплохая?!

На всем поле атака танков была приостановлена. Но в той полосе, где проходил большак, немцам удалось продвинуться вперед. Тяжелый головной танк, стреляя из пушки и строча всеми своими пулеметами, ворвался на участок, где засел отряд истребителей. За ним стремительно шли четыре машины.

Огонь артиллерии ослабел: два орудия были подбиты и не могли вести стрельбы, третье прямым попаданием снаряда было совершенно искорежено; санитары унесли тяжело раненных артиллеристов. Тела убитых сохранили в себе устремление боевого труда – люди погибли, работая до последнего вздоха.

– Ну, ребята, пришло время… Горько ли, тошно, – стой на месте! – закричал Родимцев.

Они трое взялись за бутылки с горючей жидкостью.

Седов первым поднялся из ямы. Головной танк шел прямо на него. Пулеметная очередь попала Седову в грудь, голову, и он рухнул на дно ямы.

Игнатьев видел гибель товарища. Над головой его с воем промчалась пулеметная очередь, врезалась в землю, танк прошел совсем близко, он отшатнулся даже; на мгновенье мелькнуло у него воспоминание, как он мальчишкой стоит на станции, куда они с отцом возили пассажира, и мимо, обдав теплом, запахом горячего масла, с грохотом промчался паровоз курьерского поезда. Он распрямился, бросил бутылку и сам подумал почти с отчаянием: «Ну что ты паровозу литровкой сделаешь?» Бутылка угодила в башню. Легкое, подвижное пламя сразу же взвыло, подхваченное ветром. В этот миг Родимцев бросил связку гранат под гусеницы второй машины. Игиатьев снова бросил бутылку. «Этот поменьше будет, – мелькнула у него хмельная мысль. – В такой и пол-литром можно!»

Огромный головной танк вышел из строя. Очевидно, водитель пытался его развернуть, но из-за пожара не успел этого сделать. Верхний люк открылся, поспешно полезли немцы с автоматами, прикрывая от пламени лица, начали прыгать на землю.

Словно инстинкт подсказал Игнатьеву: «Вот этот убил Седова».

– Стой! – закричал он и, схватив винтовку, выскочил из ямы.

Огромный, плечистый и толстый немец, с рукой, перехваченной ниткой кораллов, один остался в поле. Остальные члены его экипажа, согнувшись, бежали по заросшему бурьяном кювету. Немец один остался стоять во весь свой большой рост. Увидев Игнатьева, бежавшего к нему с винтовкой, он приложил автомат к брюху и застрочил. Почти вся очередь прошла мимо Игнатьева, но последние пули ударили по винтовке, расщепили приклад. На мгновение Игнатьев остановился, потом бросился к немцу. Немец пытался перезарядить автомат, но увидал, что не успеет этого сделать; он не струсил, по всему видно было, что он не трус, – одновременно тяжелым и легким шагом пошел он на Игнатьева.

У Игнатьева потемнело в глазах. Вот этот человек убил Седова, он сжег в одну ночь большой город, он убил красавицу девушку-украинку, он топтал поля, рушил белые хаты, он нес позор и смерть народу…

– Эй, Игнатьев! – послышался откуда-то издали голос старшины.

Немец верил в свою силу и храбрость, он проходил многолетнюю гимнастическую тренировку, он знал жестокие и быстрые приемы борьбы.

– Ком, ком, Иван! – говорил он.

Он словно пьянел от величия своей позы, один среди горящих танков, под грохот разрывов он стоял монументом на завоеванной земле, он, прошедший по Бельгии, Франции, топтавший землю Белграда и Афин, он, чью грудь сам Гитлер украсил «железным крестом».

Словно возродились древние времена поединков, и десятки глаз смотрели на этих двух людей, сошедшихся на исковерканной битвой земле. Туляк Игнатьев поднял руку; страшен и прост был удар русского солдата.

– Гад, с девчатами воюешь! – хрипло крикнул Игнатьев.

Коротко и сухо треснул винтовочный выстрел. Это стрелял Родимцев.

Немецкая атака была отбита. Четыре раза переходили немецкие танки и мотопехота в атаку. Четыре раза поднимал Бабаджаньян батальон против немцев. Бойцы шли с гранатами и с бутылками горючей жидкости.

Хрипло кричали команду артиллерийские начальники, но реже и реже гремели голоса пушек.

Просто умирали люди на поле сражения.

– Не играть нам с тобой, Вася, больше, – сказал политрук Невтулов. Крупнокалиберная пуля попала ему в грудь, кровь текла изо рта при каждом вздохе. Румянцев поцеловал его и заплакал.

– Огонь! – закричал командир батареи, и в грохоте пушек потонул последний шепот Невтулова.

Смертельно был ранен в живот Бабаджаньян во время четвертой атаки немецких танков. Бойцы положили его на плащ-палатку и хотели вынести из боя.

– У меня еще есть голос, чтобы командовать, – сказал он.

И пока не была отбита атака, его голос слышали бойцы. Он умирал на руках у Богарева.

– Не забывай меня, комиссар, – сказал он, – за эти дни ты для меня стал другом.

Умирали бойцы. Кто расскажет об их подвигах? Лишь быстрые облака видели, как бился до последнего патрона боец Рябоконь, как, уложив десять врагов, взорвал себя холодеющей рукой политрук Еретик, как, окруженный немцами, стрелял до последнего вздоха красноармеец Глушков, как, истекая кровью, бились пулеметчики Глаголев и Кордахин, пока слабеющие пальцы могли нажимать на спусковой крючок, пока меркнувший взор в знойном тумане видел боевую цель.

Велик народ, чьи сыновья умирают свято, просто и сурово на необозримых полях сражения. О них знают небо и звезды, их последние вздохи слышала земля, их подвиги видела несжатая рожь и придорожные рощи. Они спят в земле, над ними небо, солнце и облака. Они спят крепко, спят вечным сном, как спят их отцы и деды, всю жизнь трудившиеся плотники, землекопы, шахтеры, ткачи, крестьяне великой земли. Много пота, много тяжелого, подчас непосильного труда отдали они этой земле. Пришел грозный час войны, и они отдали ей свою кровь и свою жизнь. Пусть же эта земля славится трудом, разумом, честью и свободой. Пусть не будет слова величавей и святей, чем слово «народ»!

Ночью, после похорон погибших, Богарев пошел в блиндаж.

– Товарищ комиссар, – сказал дежуривший у блиндажа красноармеец, – посыльный пришел.

– Какой посыльный? – удивленно спросил Богарев. – Откуда?

Вошел небольшого роста красноармеец с сумкой и винтовкой.

– Откуда вы, товарищ боец?

– Из штаба дивизии, почту принес.

– Как же вы прошли, ведь дорога отрезана?

– Пробрался, товарищ комиссар, километра четыре на пузе полз, через речку переправился ночью, немца-часового застрелил, вот погон с него принес.

– Страшно было пробираться? – спросил Богарев.

– Да чего мне бояться? – усмехаясь, сказал красноармеец. – У меня душа дешевая, как балалайка, я за нее не боюсь, я ей цену положил – пять копеек. Чего же за нее бояться?

– Будто так? – серьезно спросил Богарев. – Будто так?

Красноармеец, усмехаясь, молчал.

Первое письмо было из Еревана – Бабаджаньяну. Богарев посмотрел на обратный адрес – письмо пришло от жены Бабаджаньяна.

Командиры рот Овчинников и Шулейкин, политрук Махоткин, быстро перебирая письма, негромко говорили: «Этот есть… убит… убит… этот есть… убит…» – и откладывали письма убитым в отдельную стопку.

Богарев взял письмо Бабаджаньяну и пошел к его могиле. Он положил письмо на могильный холм, прикрыл его землей, придавил сверху осколком снаряда.

Долго простоял он над могилой комбата.

– Когда же ко мне придет твое письмо, Лиза? – спросил он вслух.

В три часа утра пришла коротенькая шифровка по радио. Командующий армией благодарил бойцов и командиров за мужество. Потери, нанесенные ими немецким танкам, огромны. Они блестяще выполнили задачу и задержали движение мощной колонны. Остаткам батальона и артиллерии предложено было отходить.

Богарев знал, что отходить некуда: разведка донесла о ночном движении немцев по проселочным дорогам, пересекающим большак.

С тревожными вопросами подходили к нему командиры. «Мы в окружении», – говорили они.

После гибели Бабаджаньяна он один должен был решать. Фразу, которую любят часто говорить на фронте: «Я познакомился с обстановкой и принял решение», даже в тех случаях, когда речь идет о ночевке или обеде, теперь впервые торжественно произнес Богарев, обращаясь к командирам и политрукам, собравшимся в блиндаже. Он внутренне подивился, проговорив эти слова, и подумал: «Вот бы Лиза меня увидала». Да, часто хотелось ему, чтобы Лиза посмотрела на него.

– Товарищи командиры, решение мое таково, – сказал Богарев, – мы отходим в лес. Там мы отдохнем, организуемся и с боем пробьемся к реке для переправы на восточный берег. Своим заместителем назначаю капитана Румянцева. Выступаем мы ровно через час.

Он оглядел утомленные лица командиров, суровое, постаревшее лицо Румянцева и совсем другим голосом, напомнившим ему самому довоенную Москву, сказал:

– Друзья мои, так кровью и огнем куется наша победа. Почтим вставанием погибших в сегодняшнем бою наших верных друзей – красноармейцев, политработников и командиров.