Штаб фронта стоял в лесу. В шалашах и крытых зеленью землянках жили сотрудники оперативного, разведывательного отделов, Политуправления и фронтового интендантства. Под густым орешником стояли канцелярские столы, посыльные ходили сказочными тропинками, покрытыми желудями, и наливали в чернильницы чернила. По утрам треск пишущих машинок под влажной от росы листвой заглушал пение птиц; меж густых зарослей видны были белокурые женские головы, слышался женский смех и мрачные голоса канцеляристов. В сумрачном высоком шалаше стояли огромные столы с картами, вокруг шалаша ходили часовые, караульный у входа накалывал разовые пропуска на гвоздик, прибитый к старой дуплистой осине. Ночью гнилые пни светились голубоватым светом. Штаб всегда жил своей неизменной жизнью, – помещался ли он в старинных залах польского вельможи, или в избах большого села, или в лесу. А лес жил своей жизнью: белки делали зимние запасы и, озоруя, роняли на головы машинисток желуди, дятлы долбили древесину, выколачивая червей, коршуны прочесывали вершины дубов, осин, лип, молодые птицы пробовали силу своих крыльев, многомиллионный мир рыжих и черных муравьев, жуков-носорогов, жужелиц спешил и работал.

Иногда в ясном небе появлялись «Мессершмитты», они кружили над лесным массивом, высматривая войска и штабы.

«Во-о-оздух!» – кричали тогда часовые. Машинистки убирали со столов бумаги, накидывали на голову темные платочки, командиры снимали фуражки, чтобы блеск козырьков не был заметен, штабной парикмахер торопливо сворачивал белую простыню и стирал мыльную пену с недобритой щеки клиента, официантки ветвями прикрывали тарелки, приготовленные к обеду. Становилось тихо, слышно было лишь гудение моторов, да из сосновой рощи на песчаном пригорке, где находилось артиллерийское управление, раздавался сочный, веселый голос розовощекого артиллерийского генерала, распекавшего своих подчиненных.

И так же, как в полутемном сводчатом зале дворца, в лиственный шалаш, где заседал военный совет, приносили тарелку зеленых яблок для командующего и коробки «Северной Пальмиры» для участников заседания.

Штаб фронта находился в сорока километрах от передовых позиций. По вечерам, когда стихал ветер и переставали гудеть вершины деревьев, ясно слышна была в лесу артиллерийская стрельба. Начальник штаба считал, что штаб надо отвести по крайней мере на семьдесят-восемьдесят километров вглубь, но командующий медлил: ему нравилась близость к фронту, он много выезжал в дивизии и полки, мог непосредственно наблюдать ход боя, а через сорок минут находиться в штабе, у большой карты с обстановкой.

В этот день в штабе с утра тревожились. Немецкие танковые колонны подошли к реке. Среди штабных прошел слух, что по эту сторону реки видели мотоциклистов, они, очевидно, переправились на больших плоскодонных лодках и проехали до опушки леса, в котором стоял штаб. Когда комиссар штаба доложил об этом командующему, Еремин стоял у орехового куста и обирал спелые орехи.

Пришедшие с комиссаром штабные командиры пытливо и тревожно наблюдали за лицом командующего, но известие не произвело на Еремина впечатления. Он кивнул в знак того, что слышал слова комиссара штаба, и сказал своему адъютанту:

– Лазарев, пригни-ка эту ветку, – видишь, на ней десятка три орехов уселось.

Стоявшие вокруг командиры внимательно наблюдали, как трудолюбиво Еремин обирал орехи с ветки. Глаза, видимо, были у него хороши – он не пропустил ни одного орешка, даже из тех, что хитро и умело прятались в своих зеленых ячейках меж шершавых листьев орешника. Этот урок спокойствия длился довольно долго.

Затем командующий быстро подошел к ожидавшим его начальникам отделов и сказал:

– Знаю, знаю, зачем сюда пришли. Штаб остается на месте, никуда передвигаться не будет. Извольте впредь являться лишь по моему вызову.

Смущенные начальники ушли. Через несколько минут адъютант доложил, что у телефона командующий армейской группы Самарин.

Еремин пошел в шалаш.

Он слушал, что говорит Самарин, и повторял время от времени: «Так, так». И тем же голосом, которым говорил это «так, так», произнес:

– Вот что, Самарин, убыль в частях – само собой, а задачу я вам поставил, и если вы останетесь один, то все равно задачу вы выполните. Поняли?

Командующий сказал:

– Очень хорошо, что поняли, – и повесил трубку. Чередниченко, слушавший этот разговор, сказал:

– Самарину, видно, трудно. Он зря не станет говорить.

– Да, Самарин железный человек, – сказал командующий.

– Это верно, железный, но я все-таки к нему завтра съезжу, к железному.

– А денек-то, денек какой! – сказал командующий. – Орехов не хочешь? Сам собирал.

– Я видел, – усмехнувшись, сказал Чередниченко и взял горсть орехов.

– Видел? – оживленно говорил командующий. – Услышали про мотоциклистов и решили, что я буду штаб с места снимать.

– Ничего, ничего, – ответил Чередниченко, – я с две сотни людей в памяти держу и вижу: приедет представляться – гимнастерка новенькая, лицо белое, руки белые и глаза неустойчивые. Сидел, вижу, в академии или еще где-нибудь. А с каждым днем меняется: нос лупится, а дальше загорят руки, гимнастерка уже не топорщится, лицо от солнца закалится, даже брови выгорят. Ну, смотришь человека, пробуешь и видишь: кожа от солнца и ветра потемнела и внутри он закалкой взят…

– Да, да, – сказал командующий, – все это очень хорошо. Но я, признаться, даже не ставлю людям в заслугу, что они воевать научились, закаляются, привыкли. Что за заслуга такая? Военные, черт возьми, люди!

Он спросил адъютанта:

– Обед скоро будет?

– Сейчас накрывают, – сказал дежурный порученец.

– Вот хорошо, – сказал Еремин. – Ты орешков не грызи перед обедом. – Он пожал плечами. – Мне мало, когда командир закалился, стал опытен, мудрость приобрел. Командир должен полной жизнью жить на войне, спать хорошо, есть хорошо, книжку читать, веселым быть, спокойным, стричься по моде, как ему больше идет, и лупить по авиации противника, и танки, что в обход пошли, уничтожать, и мотоциклы, и автоматчиков, и кого там хочешь. И от этой драки ему только лучше и спокойней на свете жить. Вот – военный человек. Помнишь, как мы с тобой вареники со сметаной ели в одном полку?

Чередниченко усмехнулся:

– Это когда повар жаловался: «Пикировает и пикировает, не давает, гад, лепить!»

– Вот, вот, – пикировает, не давает, гад, лепить… А вареники хороши были! – Он подумал и сказал: – Все это так, – свое дело любить надо, а наше с тобой дело – война.

Чередниченко подошел к Еремину и сипло проговорил:

– Мы его будем бить. Побежит он, увидишь, побежит. И день этот проклянет – двадцать второе июня, и час этот – четыре часа утра – проклянет. И сыновья его, и внуки, и правнуки проклянут.

В течение дня воздушная разведка подтвердила сведения, принесенные пришедшим из окружения раненым лейтенантом: в районе Гореловец происходила концентрация шедших разными путями германских танковых колонн. Лейтенант по карте указал низменную местность, поросшую редким ельником, где шла концентрация немцев. Аэрофотосъемка точно подтвердила это. Пастухи, переправившиеся через реку, сообщили разведчикам, что, после того как бабы сходили на полдник доить коров, в район сосредоточения прибыли две колонны мотопехоты. Место концентрации немцев находилось в двадцати двух километрах от реки. Зная слабость нашей авиации на этом участке фронта, немцы чувствовали себя спокойно. Боевые и грузовые машины размещались плотно одна к другой, некоторые, когда спустились сумерки, зажгли фары; и у светящихся фар повара чистили овощи к завтрашнему утру.

Командующий фронтом вызвал начальника артиллерии.

– Достанете? – спросил он, указав отмеченный на двухверстке овал.

– Накрою, товарищ генерал-лейтенант, – сказал начальник артиллерии.

В распоряжении командующего находились орудия тяжелой артиллерии резерва главного командования. Это были те стальные чудовища, которые встретил Богарев в день своего приезда в штаб. Многие в штабе опасались, что громадные пушки не удастся благополучно переправить через реку: требовалась постройка особо прочной переправы. Богарев не знал, что бой у совхоза и разгром танковой колонны дал время саперам построить переправу для могучих орудий.

– В двадцать два обрушитесь всей мощью огня, – сказал командующий начальнику артиллерии.

Начальник артиллерии, розовощекий, почти всегда улыбающийся генерал, любил свою жену, старушку-мать, дочерей, сына. Он любил много вещей в жизни: и охоту, и веселую беседу, и грузинское вино, и хорошую книгу. Но больше всего на свете любил он дальнобойную артиллерию. Он был ее слугой и поклонником. Он переживал гибель каждого тяжелого орудия как личную утрату. Он огорчался, что дальнобойной артиллерии не приходится развернуть всю свою мощь в нынешней войне быстрого маневра. Когда в районе штаба сконцентрировались большие массы тяжелой артиллерии, генерал волновался, одновременно радовался и печалился – удастся ли применить ее?

И тот миг, когда Еремин сказал: «…обрушитесь всей массой огня», был, вероятно, самым торжественным и счастливым во всей жизни начальника артиллерии.

Вечером на поляне заседал Центральный комитет белорусской коммунистической партии. Светлое вечернее небо просвечивало сквозь листву. Сухие серые листья, словно положенные заботливой рукой хозяйки, прикрывали нарядный пружинящий темно-зеленый мох.

Кто передаст суровую простоту этого заседания на последнем свободном клочке белорусского леса! Ветер, пришедший из Белоруссии, шумел печально и торжественно, и, казалось, миллионный шепот людских голосов звучал в дубовой листве. Народные комиссары и члены ЦК, с утомленными загоревшими лицами, одетые в военные гимнастерки, говорили коротко. И словно тысячи связей тянулись от этой лесной поляны к Гомелю и Могилеву, Минску, Бобруйску, к Рогачеву и Смолевичам, к деревням и местечкам, садам, пчельникам, полям и болотам Белоруссии… А вечерний ветер звучал в темной листве сумеречным, печальным и спокойным голосом народа, знавшего, что ему либо умереть в рабстве, либо бороться за свободу.

Стемнело. Артиллерия открыла огонь. Долгие зарницы осветили темный запад. Стволы дубов вышли из тьмы, словно весь тысячествольный лес шагнул разом и остановился, освещенный трепетным белым светом. То были не отдельные залпы и грохот пушечной пальбы. Так гудел воздух над землей в далекие периоды доархейской эры, когда с океанского дна поднимались горные цепи нынешней Азии и Европы.

Два военных журналиста и фотокорреспондент сидели на поваленном стволе, невдалеке от шалаша военного совета. Они молча наблюдали эту потрясающую картину.

Из лиственного шалаша послышался голос командующего:

– А помните, между прочим, товарищи, у Пушкина в «Путешествии в Арзрум», замечательно там описано…

Журналисты не услышали окончания фразы.

Через несколько мгновений они опять уловили спокойные, медленные слова и по интонации голоса узнали дивизионного комиссара Чередниченко:

– Я люблю, знаешь, Гаршина, – вот правдиво сказал про солдатскую жизнь.

В 22 часа 50 минут командующий фронтом и начальник артиллерии пролетели на боевом самолете над долиной, где сконцентрировались панцирные колонны немцев. То, что увидели они, навсегда наполнило гордостью сердце артиллерийского генерала.