– Стой, паразит! – крикнула Алвард вслед прошмыгнувшему мимо нее псу.

Но тот, даже не дернув ухом, помчался по улочке в сторону, противоположную той, куда уехала красная машина с Валей и Гургеном.

– И этот себе на уме, – буркнула она, с досадой махнув рукой, – каков хозяин, таков и пес. А сам-то хозяин – весь в своего отца: только дверь откроешь, его и след простыл.

Алвард не стала полностью затворять ворота, оставила щель, чтобы Котот смог вернуться во двор.

– Этот чабан[6] как-то узнает, когда его хозяин возвращается со школы, – по своему обыкновению, Алвард говорила вслух. – Валийя с Гургеном только свернут на улочку, я не успею дойти до ворот, как он тут как тут, как будто дежурит за углом.

Алвард поднялась на крыльцо. Ночью был дождь – как-никак уже конец октября, пора бы осени начинаться. Котот спал на открытой веранде, хотя его конура не протекала. Алвард готова была и сейчас пойти это проверить, но не стала. Этот пес ищет любую возможность, чтобы подобраться поближе к дому. Она достала веник, припрятанный в углу за тахтой, и стала сметать комки собачьей шерсти с дощатого пола на ступени, а оттуда – на землю.

– Линяет. К зиме готовится, паршивец, – посетовала она и обратилась к покойному мужу: – Э-э, Мушег-джан, не думали мы с тобой становиться деревенскими, ты всего лишь хотел в собственном доме жить. Вот ведь как вышло, даже пса завели. Причем, пастушьего, который должен на воле жить, а этот дуралей – тарси пэс[7] – тычется в дом.

Алвард всполоснула руки под подвешенным у крыльца рукомойником, оценила, сколько еще воды осталось в бачке и сколько собралось в тазу под ним. Потом вернулась на веранду и стала собирать со стола посуду, оставленную Валей еще с ночи. Любит та чаевничать по вечерам за телевизором. Но в голос Алвард продолжила тему с Кототом:

– Я с этим бесстыдником постоянно борюсь за территорию. Вот, – повысила она голос и показала на порог между застекленной и открытой частями веранды, – эту отвоевала, а ту уступила в итоге. Нет, я не сдавалась, просто я-то раньше ложусь, а Валийя тут со своим чаем и печеньками кормит собой комаров, и этот прчот[8] валяется ковриком у ее ног. А когда дождь или холодно, то Валийя перебирается в закрытую часть, а этот… вот ведь хитрый, хоть и зверь, растянется во весь проход. Но за порог пока не осмеливался заползать. Лежит там в дверях, голову на лапы положит и смотрит, пока хозяйка весь чайник в себя не зальет. Слушай, Мушег, она литрами чай дует. На ночь. Я диву даюсь, как она всю ночь не бегает в уборную.

Алвард сложила грязную посуду в мойку, огляделась, нет ли еще. Увидела на столе пересыпанный с вечера булгур и вспомнила, что вышла проводить Валю с Гургеном, так и не начав готовку. Думала, заглянуть в огород за зеленью. Котот отвлек, ускользнув на улицу.

– И куда тебя понесло? – громко возмутилась Алвард, на этот раз обращаясь к отсутствующей собаке. – Небось, за окрестными суками бегаешь, кобель, как отец твоего хозяина, чтоб такому отцу пусто было!

Алвард вышла во двор, натянув на домашние носки желтые резиновые сапоги. После дождя, который всю ночь барабанил, будто гвозди забивал в крышу, земля на грядках набухла.

– Ох, Котот, ладно, когда сухо – только репейник с твоей шкуры вычесывать, но сейчас же замазюкаешься, как свинья. Придется тебя, мхртвац[9] обормот, отлавливать до того, как Гурген со школы приедет. Ты перепачкаешь ему всю форму. Вы так обнимаетесь, как будто семь раз по семь дней не виделись.

Резиновые ярко-желтые сапоги увязали и чавкали в земле. Их купила для нее Валя, привезла из Еревана. Оказались удобными. Раньше-то на участок надевали поношенные и вышедшие из строя обычные сапоги, а те промокали, потому что подошва рассохлась или негодная молния не застегивалась – и как-то с этим жили.

– Гурген же упрямый, не заставишь его застегнуть верхние пуговицы куртки. Хотя и ты, Мушег, тоже любил ходить грудь нараспашку. Котот своими грязнючими лапами ему всю рубашку изгадит. Белая рубашка, Валийя в Интернете ее заказывала. Ох, замарает ее. Надо успеть перехватить Котота и загнать в его этот… как он, домик, коробка? Гурген переоденется, тогда и выпустим пса из конуры… Вот, вспомнила. Конура!

Алвард тщательно осматривала грядки. Выдернула пару сорняков. Сняла гусеницу с листа огурца. Повадились. Надо было бы средством обработать, да Валя не давала, она была против химии. А может и правильно делала. Алвард сорвала созревшие огурцы. Перешла к зелени: амем, самит, рейхан[10].

– Э-э, Мушег-джан, жаль, не видишь. Ты бы посмеялся, глядя, как этот пес, будь он рядом, принюхался бы и облизывался бы на эту зелень. Вот неправильный пес! Нет, мясо он жрет – будь здоров! Но обожает всякую траву, огурцы, яблоки. На следующий год парник поставим, будем пробовать помидоры и перец выращивать. Совсем деревенской стала! Хорошо, что Валийя возит мальчика в ереванскую школу. Парень подрастет, пусть в город переберется, нечего ему тут делать. Но только не как Арсен, его отец, который аттестат получил и рванул на заработки на север…

Алвард выпрямила спину, уперла в бок большой дуршлаг, в который набирала овощи и зелень, и задумалась, глядя на ровные грядки, которые аккуратно разбила Валя.

– Мушег-джан, ты же помнишь, как я шарахалась от этих сельских хлопот, когда мы перебрались со съемной квартиры в свой дом сюда. Ох, как мне в тягость было вести это хозяйство. Даже думать не думала, чтобы что-то у себя выращивать. А вот свалилась мне эта Валийя на голову, перекопала тут все, посадила, вот теперь я шлепаю тут в этих клоунских сапогах…

И Алвард расхохоталась. Искренне, от души, как смеется человек, когда он наедине с собой или с близким человеком. А с Мушегом за многие годы совместной жизни они стали совсем родными. Их сосватали и поженили родители: она была совсем молоденькой, а он уже лысеть начинал. Такие были времена. Поначалу ей было сложно с его взрывным характером. Потому-то они и переехали в собственный дом, чтобы сократить до минимума число соседей, с которыми он мог повздорить.

Алвард продолжала смеяться, высоко и по-старушечьи крючковато поднимая то одну ногу в желтом сапоге, то другую. Отдышавшись, продолжила разговор с покойным мужем, как будто бы он не был в курсе происходящего: хотя она каждый день докладывала ему обо всем. Правда, последние шесть лет, когда в доме появилась Валя, а потом родился Гурген, намного реже, а сейчас – только когда правнук в школе, а невестка – на работе.

– Валийя разбила грядки по книге, по «Руководству садовода», – название книги она произнесла на русском, – и без селитры и прочей химии, все натуральное. Что-то растет, а что-то – нет. Кстати, помнишь, в марте Валийя лобби[11] купила. Думаю, на базаре ей подсунули семена какого-то декоративного сорта. Либо он у нас не прижился.

Алвард приподняла пару свисающих стручков фасоли с ветви, которая обвивала грубо сколоченную из реек деревянную сетку.

– Весной посадили. Хорошо в рост пошел, очень красивые цветы дал. Много цветов было. Густо так, по всему ряду. А вот стручки уродились худющие, и бобы в них дохленькие: мелкие и суховатые. Мушег-джан, такие даже в паштет не пустить.

Алвард продолжала держать на ладони стручки и смотреть на них с жалостью.

– Вот такая йариф[12] эта Валийя, доверчивая. Только такая дура могла связаться с нашим Арсеном! Арсен же с детства был бедовым. Обрюхатил ее и привез сюда. Бросил, нате, мамикнер-татикнер[13], вам позор и развлечение. Вот и развлекаемся. Точнее, я одна развлекаюсь. Дочь наша, мать Арсена, отказалась к себе впускать неудавшуюся невестку. А я сжалилась. Ну не оставлять же на улице? Как-никак, она носила в себе нашего с тобой, Мушег, правнука.

На этих словах Алвард с дуршлагом вышла с огорода во двор и широким жестом показала на собачью будку и на детский велосипед, прислоненный к ней, как доказательства того, как она развлекается с внучатой невесткой и правнуком.

– Ее везде обводят вокруг пальца. Пошла она, самостоятельная такая, мне ничего не сказав, собаку эту покупать. Так и на птичьем рынке ее облапошили. Видите ли, слово ей понравилось, которое пройдоха-продавец выкрикивал: «кототик-кототик»[14]. Гургену шесть, значит, на тот момент она уже пять лет тут прожила, а армянский толком не выучила. Ты только представь, ай Мушег! – приехала и мне говорит, что «кототик» напомнил ей «кололак»[15]. Запомнила же, зараза такая, с чем я суп делала.

Алвард поднялась на крыльцо, держа дуршлаг в одной руке, а другой снова махнула в сторону собачей конуры:

– Она же еще самого шустрого щенка выбрала из коробки, так и сказала мне, – Алвард растянула губы, сузила глаза, сморщила нос и, передразнивая акцент и интонации невестки, выдала тонким голоском: – «Какой комочек проворнее был, тот и вытащила. Чтобы был хорошим товарищем моему Гургену, он же подвижный такой». Да уж, подвижный – дальше некуда.

Алвард разошлась не на шутку. Поставила дуршлаг в раковину на кухне, открыла кран и взялась активно промывать зелень, не переставая возмущаться. Еще больше повысила голос, словно ее невидимый собеседник не услышит из-за шума воды.

– Этот Гурген со дня рождения всех крутит. Хорошо, что ты, Мушег, не дожил до этого дня. Тьфу ты, что я говорю, совсем сдурела. Плохо, что ты рано ушел, но тебе бы не понравилось, какой тут гжаноц[16] наступает, когда этот мальчишка в доме. Он переплюнул всех наших детей и внуков, даже своего отца, Арсена. Мушег-джан, ты же помнишь младшего из внуков, Арсена? Ты ведь тогда еще вставал с постели. Так вот этот Гурген еще более несносный.

То ли от того, что она наклонялась над грядками, то ли от того, что взволнованно говорила, а может из-за смены погоды, но Алвард вдруг почувствовала головокружение. Она закрыла кран, отошла, придерживаясь за край столешницы, сделала два неуверенных шага до стола, оперлась на него, еще шаг – и грузно опустилась на табуретку, теперь уже двумя руками облокотившись на стол.

– Валийя говорит, что это – давление, – вслух объяснила Алвард. – Она купила такую штуку, чтобы мерить мне это давление. Заставила к врачу пойти. Тот сразу же закивал – да, давление, выписал таблетки, капли. Понятное дело, что он был в сговоре с аптекой на углу. Валийя же наивная, куда он направил, туда и собралась. Я ее остановила – нет, посмотрим еще в двух других аптеках. Как и говорила, в одной из тех, что подальше, они продавались упаковкой и стоили дешевле. Но я не позволила и там покупать. Сказала: «Валийя-джан, лучше в нашем поселке у Жасмин возьмем».

Алвард выпрямила спину и, забыв о том, что ей нездоровилось, опять, имитируя голос невестки, выдала фальцетом:

– «Нет, Алвард-тати[17], я не хочу в аптеку Жасмин. Она опять съязвит что-нибудь на мой счет, в прошлый раз завела пластинку, что мальчику без отца трудно расти. Как будто бы у нее трое неженатых засидевшихся сыновей, и она готова сосватать одного из них мне, матери-одиночке». Одним словом, так ничего и не купили… никаких лекарств… ладно…

Алвард встала, подошла к кухонному пеналу, медленно, стараясь не наклонять голову, достала с нижней полки большую разделочную доску и, все так же проверяя свободной рукой близость столешницы, вернулась к столу. Валя купила в дом разноцветные пластмассовые доски, целый набор в подставке. Они яркими красками и изображениями рыбы, коровы, фруктов и овощей оживили старый гарнитур. Но Алвард оставалась верна своей деревянной, которую Валя убрала в шкаф.

– Я ей ответила тогда: «Почему мать-одиночка? А как же Арсен? Он, конечно, такой-сякой негодяй, но он же отец ребенка. И в том месяце деньги перечислил, сама ходила в „Анелик“ получать». Э-э-э, Мушег-джан, я не знаю, что мне делать и что мне говорить ей. Она, конечно, апуша[18], что связалась с нашим хужаном[19], но…

Монотонная работа с ножом отвлекала от мыслей. То есть они были, но совсем о другом, например, хруст разрезаемых стебельков укропа и плотных листьев кинзы напомнил ей, что поздняя зелень всегда грубоватая, в отличие от нежной весенней. И она подумала, что Валя появилась в ее жизни, когда она, Алвард, считала себя доживающей свой век старухой. Ей порой казалось, что про нее забыли, вспоминали только от праздника до праздника, от похорон до похорон, когда собирали весь гердастан[20]. Алвард представила себя пожухлой после заморозков осенней травой. И вдруг рядом оказалась эта белобрысая девчонка. Как первая поросль, дрожащая на прохладном мартовском ветру.

Наконец, скинув нарезанные овощи и накрошенную зелень в кастрюлю, Алвард залила их еще с вечера сваренным бульоном и зажгла конфорку – по старинке, спичкой, хотя Валя купила газовую зажигалку, такую же желтую, ачк цаки[21], как сапоги.

Захотелось свежего воздуха. Головокружение прошло, и Алвард осмелилась выйти на веранду. Накинула на плечи вязаную кофту, оставив пустыми рукава. Вышла на открытую часть, облокотилась на парапет. Взгляд сразу же выхватил, что ворота не заперты на засов. Сама же оставила зазор между створками, чтобы Котот пролез, когда вернется.

– Мушег-джан… каждый раз, когда я вижу их приоткрытыми, я жду, что вот-вот появится Гурген в окровавленной рубашке. Вай ачкерс коранан[22]! Ты бы увидел, тоже бы испугался, как я. У меня и сейчас волосы биз-биз торчат[23], только вспомню, как Гурген протискивается в ворота. Обе руки заняты, он что-то к себе прижимает. И поэтому он локтями раздвигает створки. Я не пойму, что он держит. Рубашка в крови, ткань так пропиталась, что с нее капает на землю.

От этого воспоминания Алвард снова стало нехорошо. Сердце заколотилось. Она отпустила перила и попятилась, пока не почувствовала скамейку. Присела. Убедилась, что действительно сидит, устроилась поглубже и спиной прижалась к столу. Зевнула протяжно, болезненно. Не хватало воздуха. Заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть.

– Я тебе уже раз сто эту историю рассказывала, – приподняв глаза к навесу над верандой, обратилась она к покойному мужу. – Да и про себя сколько раз прокручивала. И все равно возвращаюсь к этому дню. Эта лячарка[24] Валийя как закричит, как заорет, как заголосит. Она его увидела из окна кухни. И кинулась к сыну. Так неслась, что по пути скинула со стола тарелки. Из чешского сервиза, помнишь, мы с тобой покупали в ЦУМе, еще когда он был ЦУМом, а не «Детским миром». Ой, балда я, о чем говорю, корчи[25] этот сервиз. Но от этого грохота, когда он разбился, я еще больше перепугалась. Представляешь, я думала, что нашего мальчишку, нашего Гургенчика, ножом пырнули в живот…

Алвард сделала паузу. Откашлялась. Попыталась встать, но передумала. Она тяжело вздохнула и продолжила:

– Тогда еще своей машины не было. Валийя ее купила, когда в поселковой школе Гургена затравили, бози тха[26] называли. Валийя перевела его в ереванскую школу, заодно там преподают вторым языком русский. Но туда ехать надо. На автобусах и маршрутках долго получается. Ну, Валийя пошла на курсы в автошколу. На права сдала, самостоятельно. Шутила, что гаишники пытались клеиться, она их отшила. Потом боялась, что в отместку завалят ее на экзамене, но они не стали.

Алвард терла лоб и виски, пытаясь снять напавшую на нее сонливость. Чтобы расшевелить себя, продолжила разговор:

– Вот машину купить я ей одной не позволила. Вызвала Арама, сына Манушак, у которого мастерская в гаражах. Мушег-джан, ты их не знаешь. Попросила, чтобы этот Арам помог ей выбрать. Арам сначала кит-мрут делал[27], но потом целый месяц по выходным с ней и без нее мотался по авторынкам, пока они не купили эту красную машинку. Валийя ее называет «мой гольфик». Дура дурой, но многим нашим армянкам фору даст. Хотя, говорят, сейчас стало больше женщин за рулем.

Разговорившись, Алвард успокоилась, даже забыла, чего это она расселась на веранде. Поднялась и пошла проверять кастрюлю на плите. Увидев кухонный стол, вспомнила про чешский сервиз и незаконченную историю.

– Ой, Мушег-джан, я же про белку на досказала. Когда Валийя бросилась ему навстречу, он встал посреди двора и закричал: «Мама, там белка, не трогай ее!». И крепче сжал руки на животе. А там все в крови. Белку он в лесу нашел. Поймал ее – ты только представь, какой шустрый, что белку поймал – и решил принести домой. Чтобы не сбежала, положил к себе за пазуху, даже ниже, ближе к животу, чтобы ремень брюк придерживал. Зверек-то дикий, вырывается, царапается: своими острыми зубками и когтями она весь живот моему мальчику разодрала. Он, апуш йерос[28], терпел все это, пока не добежал до двора.

Алвард нервно наматывала завязку передника на палец. Она знала, что почем зря заново переживает происшедшее каждый раз. Поэтому снова села, но теперь за кухонный стол.

– Гурген по-русски кричал «белка, белочка». Хорошо, что Валийя любит конфеты к своему чаю. Одни из них называются «Белочка». Так что я сразу поняла, о чем речь. Выбежала во двор, сорвала первую попавшуюся тряпку с бельевой веревки и намотала на руку. Мушег-джан, это я у тебя подглядела, помнишь, как ты бешенную крысу гнал из подвала. Ты так свою руку защитил. Потом я подошла к Гургену и…

Алвард решительно встала, отодвинула стул и, грозно насупив брови, открыла рот:

– …и скомандовала: «Не двигайся, отпусти белку, я ее заберу».

Алвард сделала паузу, какая была и в тот момент, когда она нависла над правнуком.

– В кои-то веки мальчишка меня послушался. Но тут я, парав[29], сплоховала. Ты же знаешь, Мушег-джан, какие пугливые бабы бывают. Белка как цапнет меня за палец, зубками сквозь ткань. Я ойкнула и упустила ее. А эта тварь враз приземлилась на все четыре лапы и пустилась наутек. Взлетела на наш чинар[30], с него по ветке через забор и… э-э-эх!

Алвард махнула рукой, показывая, как удрала белка. Зашаркала к плите. Вот-вот суп вскипит, надо добавить специи, соль, проверить на вкус. Булгур уже должен быть в меру мягким.

– Мушег-джан, ты такого не видел! И глаза бы мои этого не видели. Весь живот исполосован. Хирург долго промывал раны Гургену, потом накладывал швы, опять что-то чистил, чем-то вонючим обрабатывал. А наш мальчик перенес все аранц ми цптун[31]. И всю дорогу домой молчал. Вот это было страшно! Он не только от боли не стонал, но и вообще не говорил. И после того, как домой приехали, не открывал рта, и остаток дня, и весь следующий день. Я уж испугалась, что он онемел. Потом мы слышали, что он по телефону говорил с одноклассником. «Бойкот нам объявил», – объяснила мне Валийя. И еще сказала, чтобы я не думала, что в чем-то виновата. Все равно лесную белку нельзя держать ни дома, ни во дворе, как бы он ни хотел своего питомца.

Алвард потушила огонь под кастрюлей, осторожно заглянула под нее, убедилась, что газ перекрыт, пламени нет, после чего отправилась на веранду ждать возвращения невестки и правнука.

– Мушег-джан, такого упрямого ребенка я еще не видела. Столько детей, внуков вырастила, ну, правнуками уже не занималась, но и без того много детей повидала. Но такого упертого еще не было! Неделю молчал, ни слова не сказал. В следующую субботу Валийя с утра уехала. Вернулась днем. Вошла в дом и крикнула: «Гурген, смотри какого Котота я тебе привезла!» У нее самой, у Валийи, были круглые от восторга глаза, у мальчика еще больше, и у этого щенка тоже. Уверена, что и у меня.

Алвард откинулась назад, чтобы через дверь заглянуть в гостиную, где на стене висели часы. Глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.

– Мушег-джан, я так разозлилась, что даже прикрикнула на нее: «Кто тебе разрешил приносить в мой дом собаку?» Грубовато получилось, но что ты думаешь?! Она даже ухом не повела, и сказала мне: «Как можно не пустить к себе такого мохнатого кототика?» И, как будто бы меня рядом нет, предложила Гургену: «Сынуль, давай его назовем Котот». Я ей объясняла, что это глупо, что нельзя щенку давать кличку Щенок. Котот – это же щенок, медвежонок. А она заладила: «Мне как продавец показал этот неугомонный комок шерсти и сказал это слово «котот», так я сразу же поняла, вот кто будет нашим! Ну что, сынуль, назовем так?» А тот стоял, разинув рот и выпучив глаза, и теперь уже от счастья говорить не мог, только кивал.

Алвард еще раз взглянула на настенные часы в гостиной, забыв, что минуту назад уже сверялась с ними.

– Гурген стал настоящим хозяином Кототу. Другие дети тоже мечтают о домашнем питомце, а потом, как любимчик им наскучит, забрасывают. А Гурген ухаживает за своим щенком. «Это же лучше, чем белка!» – подшучивала Валийя. Но мы с ней очень переживали, как же мальчик будет справляться, когда щенок подрастет.

С чинара сорвался лист, покружил и опустился на перила. Алвард смахнула его и снова уставилась на ворота.

– Я ее тогда спросила, а что за порода? Валийя не запомнила. Я так боялась, что ей всучили блохастого двортерьера, поэтому звонила всем подряд, хотела найти ветеринара. Сказали – нужен кинолог. Тот приехал, только вошел к нам во двор, как сразу же заявил, что это метис гампра с какой-то овчаркой. Мушег, вот чего мне на старости лет не хватало, так это завести чабанского волкодава. Валийя в интернете прочла, что гампр может даже на медведя в одиночку пойти. Разве это игрушка для ребенка? Тот кинолог заверил нас, что гампры хорошо служат и как сторожевые, а к детям особо заботливы. Но мы с Валийей все равно боялись оставлять Гургена одного с собакой.

Алвард замолчала. Взгляд ее был устремлен в щель между створками ворот, но сама она ушла в свои мысли, которыми не поделилась даже с покойным мужем. Спустя довольно-таки долгое время посетовала вслух:

– Э-э-э, шан метисэ[32] стал товарищем нашему метису. Ладно, если бы наш Арсен привез бы эту русскую Валийю, сказал бы, вот выбрал. Мы что, из средневековья, что ли. Мардавари[33] сыграли бы свадьбу. Мы бы даже глаза закрыли на то, что она была в положении. Так нет же, привез, бросил и укатил обратно. Мой хайтаракутюн[34], Мушег-джан. Наша дочь тоже бросила ее, сказала, что такая невестка ей не нужна. Вот мне и пришлось взять девочку в наш дом. Как-никак, она носила нашего правнука.

* * *

Обычно Котот стоял, слегка оттопырив свои купированные уши, в конце улочки. Улочка-то всего в пять дворов с каждой стороны, поэтому, едва завидев, как машина сворачивает с дороги, он успевал добежать до дома и уже встречать Гургена во дворе. А Алвард-тати каждый раз восклицала, как же этот пес умудряется всегда влетать в ворота за минуту до прибытия внука. Бывало, что Котот возвращался домой задолго до Вали и Гургена. Бывало, что бабушка не выпускала его со двора, когда стояла плохая погода, – она была уверена, что он так меньше испачкается, хотя, по мнению Вали, все одно, он даже больше земли набирал с огорода на шерсть под брюхом.

– Котот во дворе, – решил сын после поворота на улочку, нетерпеливо оглядев ее безлюдную и бессобачную перспективу.

Когда Валя поехала покупать щенка, она была уверена, что сын наиграется с ним, как и со многими покупками, а дальше ей придется заботиться о питомце. Она была счастлива, что ошибалась. Гургенчик и Кототик стали друзьями не разлей вода. Из забавного кототика-кололака[35] получилась настоящая большая собака. Валя такую и хотела, а не какую-нибудь комнатную тявку. Котот лаял редко, но как выдавал – незнакомых вводил в трепет. Он и без лая мог встать в стойку так, что посторонние понимали: своего хозяина в обиду не даст. Котот признавал только Гургена, слушал только его, а его матери и прабабушке благосклонно позволял ухаживать за собой.

Главным для Вали стало то, что Гурген в собаке души не чаял. Как-то она сама себе призналась, что таким образом сын восполняет отсутствие мужчины в доме, отсутствие отца.

Ворота были приоткрыты. Валя не стала ждать, пока Алвард-тати их откроет, вышла из машины, сама распахнула обе створки ворот, закрепила их колышками, вернулась за руль. Заезжая во двор, отметила, что собаки нет ни на крыльце, ни в собачьей будке. Неужто Котот не вернулся во двор?

Только лишь когда заглушила двигатель, услышала его лай. Он доносился из глубины дома. Чувство тревожности не ушло, наоборот, обострилось. Что-то случилось! Сердце сжалось. Кто-то чужой проник в дом?

– Сиди в машине! – велела она сыну.

Сама же Валя бросилась в дом. Не снимая ботинок на веранде, влетела в гостиную. Алвард-тати лежала на пороге кухни. Котот стоял над ней и лаял, повернув морду к Вале. Валя опустилась на колени и заглянула бабушке в глаза. Они были открыты: левый больше, а правый наполовину, и веко мелко дрожало. Бабушка смогла поднять одну руку. Валя взяла ее в свою, а другой свободной вытащила мобильный телефон и стала набирать скорую помощь. Пока она на ломаном армянском пыталась объяснить, что произошло и куда надо ехать, Алвард безмолвно наблюдала за ней. Как только Валя дала отбой, Алвард что-то попыталась сказать. Губы кривились влево, голос был тихим и шипящим. Валя наклонилась, почти приложив ухо к губе бабушки.

– Узатин асав[36].

– Кто, Алвард-тати? – переспросила Валя.

– Са[37], – бабушка зрачками повела в сторону и добавила: – Котот.

– Чего добился?

На этот вопрос Алвард ответила уже в больнице, когда все самое страшное осталось позади.

Позади осталось то, как Валя с медсестрой и водителем пытались переложить бабушку на ручные носилки и с помощью Гургена донести до кареты скорой помощи; как Валя ждала в пустынном коридоре стационара, переписываясь с Гургеном, который остался дома один и не мог уснуть, и она разрешила ему лечь на диване в гостиной и пустить Котота на ковер рядом; как усыпленную наркозом бабушку вывезли на носилках из операционной, следом вышел хирург и сказал, что не будет сильно обнадеживать, но вроде получилось спасти; как Валя ждала пробуждения бабушки в палате, где невестке разрешили занять соседнюю кровать; и как Алвард-тати открыла глаза, оба полностью, долго приходила в себя, а потом заговорила едва слышным шепотом.

– Этот пес все-таки добился своего.

Это было продолжение разговора, начатого на полу между гостиной и кухней.

– Что вы имеете в виду, Алвард-тати, чего добился Котот? – спросила Валя.

– Он все-таки пробрался в мой дом, в мою кухню. Я проиграла.

– В кухню ему не удалось пробраться. Вы свалились прямо в дверях на кухню, не дали ему пройти дальше гостиной, – прыснула Валя, не смогла удержаться, а потом добавила: – А вообще, Алвард-джан, о чем вы думаете, у вас инсульт был, а вы о собаке?

– Я думаю о тебе и о Гургене, – не менее серьезно ответила бабушка. – Не сегодня, так завтра я вот так же свалюсь и помру, как вы будете одни? Хотя ты справишься. Но наша семья так виновата перед тобой. Эта сволочь Арсен… Был бы мой Мушег жив, он бы заставил паршивца жениться на тебе и не оставлять мальчишку сиротой. Тяжело тебе будет совсем одной.

– Алвард-тати, не надо так об Арсене. И не надо говорить о смерти. Врач сказал…

– Э-эй, что понимают доктора, – простонала бабушка, – я чувствую, что этот удар меня сильно подбил. Не знаю, смогу ли встать на ноги. А ты, Валийя-джан, не выгораживай этого подлеца Арсена.

Вале нравилось, когда эта старая женщина, которая в первую их встречу показалась ей жуткой ведьмой, Бабой-ягой, из-за своего длинного, кривого, как клюв, носа и прожигающего взгляда черных, донельзя, глаз, произносила ее имя: «Валий-й-йя».

Прожигающий взгляд. Сегодня не было того огня в глазах Алвард-тати. Он потух. И это пугало Валю. Бабушка говорила тихо, монотонно, без эмоций, хотя то, о чем она говорила, давалось ей тяжело: и физически, и душевно.

– Каким бы Арсен ни был моим любимчиком в детстве, я же насквозь его видела, какой он молегин[38], в нем всегда было что-то дикое и звериное. Если мой покойный муж, Мушег, земля ему пухом, хоть как-то мог в себе эти порывы сдерживать, то Арсен…

Бабушка обессилела. Казалось, что сделала паузу, но не стала продолжать. Зрачки из-под морщинистых, низко опущенных век грустно смотрели на Валю.

– Алвард-тати, тати-джан, – неожиданно для себя самой Валя выдала то, что тысячу раз могла открыть за эти годы, но сдерживала себя: – Арсен не подлец, он хороший. Не он отец Гургена.

– Как не он? – голосом посильнее переспросила бабушка.

– Арсен с другой девушкой из нашего общежития встречался, с моей подругой еще с детдома. За мной их бригадир ухаживал, он взрослее всех был. Мне нравилось, что их главный выбрал меня. Вот только не хотел презервативом пользоваться.

– Валийя-джан, что ты говоришь?! – Глаза Алвард расширились, веки и брови взлетели.

– Я забеременела, а он сказал, что женатый. И всё. В нашем городке сразу же все и всё узнали. Бригада заканчивала работу и уезжала на следующий объект в другой город. А я осталась бы на всеобщее посмешище.

– Валийя…

– Алвард-джан, дайте мне все рассказать, пожалуйста, – взмолилась Валя. – Арсен пришел ко мне и сказал, что он увезет меня из городка, но с одним условием: чтобы я ухаживала за его бабушкой, которая осталась одна.

– Это я, что ли? – Алвард попыталась даже привстать, подтянув под себя один локоть.

– Ага, – кивнула Валя, – он мне сказал, что сначала будет скандал, его мать и сестры меня заклюют. А потом вы меня возьмете к себе.

– Почему я?

– Потому что вы его любите… – Валя замялась, и тут же поправила себя: – С его слов, вы единственная его любили. А еще потому, что вы – сильная.

– Вот ведь паразит!

Алвард откинулась на подушку, и на ее лице появилось подобие улыбки.

– Если я сильная, зачем за мной ухаживать?

– Потому что у вас уже был первый инсульт, вы жили одна, в отдельном доме, если что – соседи не услышат, мало ли…

– С чего это он вдруг решил обо мне позаботиться?

– Арсен сказал, что все его считали пропащим, и только вы ему помогали.

– Помогала? Пару раз он сбегал от родителей, пропадал где-то, а потом являлся ко мне.

Алвард замолчала. Валя решила, что она устала или погрузилась в свои мысли, поэтому сохраняла тишину.

– Арсен тоже хотел собаку, – вдруг зашептала бабушка, – постоянно просил меня завести в нашем дворе. Но я не соглашалась. Когда Гурген стал просить собаку, я даже подумала – вот ведь от отца собачья зараза передалась…

Она закрыла глаза, чтобы отдохнуть, набраться сил, а потом продолжить. И действительно, через какое-то время добавила:

– Хорошо, что ты не послушала меня и привезла ему собаку. Котот учит Гургена любить свой дом и всегда возвращаться… в наш дом.

– Наш дом, – повторила Валя, поглаживая плечо бабушки.

– Только не давай этому псу забираться дальше веранды, – хмыкнула Алвард-тати и, широко улыбнувшись, добавила: – Пока я не вернусь.

октябрь–ноябрь 2022