Какая же я всё-таки болтливая, неуместная, неупорядоченная! Забыла рассказать Вам о главном. Всё рассказывала и рассказывала, а о самом важном забыла. Мой отец считает, что о том, что является первопричиной, вообще стоит умалчивать до последнего. «Пусть главное лишь намекает о себе случайным взглядом и упавшей ложкой. Беда приходит строчкой „быть беде“ заранее. За завтраком – бомбёжка. Картонный город безвоздушно слеп и обездолен на границе света. И мастерит журавликов чудак. Журавликов исчезнувшего лета…» Это студенческое, осколки молодости моего сентиментального отца. Когда он отвлекался от циферок, он умел буковками, витиевато умел, грустно, обезоруживающе. Только вот с названиями у него не ладилось. Этот неоконченный стих назывался «С Хиросимой в сердце». Согласитесь, грубо как-то, банально, плакатно. Позже он отказался от названия, решив, что неизвестному автору позволено писать безымянные стихи.
Папа всегда очень стеснялся своих стихов, презрительно называл стишками, злился, если я или сестра, ковыряясь в ящике с армейскими письмами, отыскивали старые блокноты с пожелтевшими страницами, на которых каллиграфическим почерком проступали доказательства его молодого бессилия и хрупкого романтизма. «Девоньки, милые, что вы там хотите обнаружить? Слабость моя – эти стишки, далёкая слабость…» – причитал папа и отбирал у любопытствующих нас историческую коробку. Раз за разом мы ныряли в неё и выуживали нового папу, молодого, тощего, смешливого. Коробочка была мелкой, писем немного, текстов ещё меньше, но тот наш далёкий папа был глубок, гораздо глубже и вместе с тем гораздо понятней того человека, который жил с нами. Может, оттого, что бумажный папа был нам ближе по возрасту? Папа считал свою поэзию слабостью, уделом неудачника, возвеличившего собственную боль до масштабов жизни. Мне же казалось наоборот. Я была горда тем, что мой отец писал стихи, ведь мало какой отец обладает таким редким, бесполезным умением. Мужчины больше стремятся овладеть чем-то необходимо жизненным, гвозди там всякие, полки, автомобильные тонкости.
Почему люди так стыдятся своих знаков отличия, принимая их за бессилие? Ведь отличие, всякое отличие – это не что иное, как силища, орёл монеты, в то время как слабость – лишь номинал, оборотная сторона, решка. У меня тоже есть свои знаки отличия, только Вы всё никак не доберётесь до этих глубин, хотя и были совсем рядом, ищите лучше. Я вижу, Вы устали, время приближается к полуночи, вот-вот наступит «лесная» суббота, а разгадки всё нет. Отчего-то мне сейчас вспомнился «Урок анатомии доктора Тульпа» Рембрандта. Несчастный Адриан Адрианзон по прозвищу Арис Киндт (Младенец) за преступления свои был передан для публичной аутопсии амстердамской гильдии хирургов. Гений художника можно признавать или нет, но полотно динамично и результативно для всякого зрителя.
Хорошо, отвлечёмся. Умойтесь, выпейте воды и возвращайтесь, я постараюсь намекать менее прозрачно. Представьте себе двойную сплошную на длинном ровном сером проспекте. Две белые линии, непрерывные, протянутые, кажется, к самому горизонту, которые невозможно не брать во внимание. Никакой манёвренности, только езда по прямой, до самого выезда из города, без возможности развернуться или обогнать по встречной. Куда проще было бы, если бы вместо двух была одна, пусть и сплошная. Эту ещё хоть как-то можно проигнорировать. Двойная сплошная – строгий запрет, когда она появляется в жизни женщины, женщина начинает странно выглядеть, плохо себя чувствовать, плохо себя вести по отношению к самцам. Вы же доктор, миленький мой Аркадий Анатольевич, думайте!.. Little Boy, бомба, упавшая на Хиросиму, мертвец Рембранта по кличке Младенец, Малыш и Карлсон, в конце концов!
Да, срок небольшой, но вполне сопоставимый с происшествием номер один или номер два, я же их путаю, извините. Вот оно – главное, о чём так трудно было молчать. Теперь Вы знаете всё и даже больше, чем всё. Решение принимать только Вам, непростое решение, я бы даже сказала, жуткое. Это ведь двойная сплошная, ничего уже не будет так, как раньше. Понимаю, какие чувства сейчас обуревают Вас, ведь Вы сторонились этой грани отношений, ничего долгосрочного и связывающего по рукам и ногам.
Мой романтичный, молодой, рифмоплётствующий отец верил женщинам; человек, с которым я прожила добрую половину жизни – нет. И хотя он этого не говорил, я знала, не по словам, а по глазам, его отношение к живородящим существам. И я полностью с ним согласна: женщины крайне ненадёжны. Из их приоткрытых ртов вырываются признания и лживые уверения: «Ты мой первый! Ты мой последний! Ты мой единственный!» Стоит подуть ветру перемен, как они забывают о том, что когда-то говорили, находят нового слушателя, и снова повторяется старая как мир, неправдивая история.
Мне же, поставленной в рамки жёсткого реализма, растянувшего сегодня, не до вранья. Я бы, может, и хотела Вам солгать, но не выйдет, оттого-то и пытаться не стану. Пол Тиббетс до сих пор каждую ночь спит спокойно и ни о чём не жалеет, утверждая, что, если его снова поставят в такую же ситуацию, он снова всё сделает безукоризненно. Хиросима до сих пор помнит исчезнувшее лето сорок пятого.
А я? Что я? Я буду вечно хранить Вам верность.