Пока я сама была ребёнком, мне некогда было над этим задумываться. Нам просто объявляли перед началом уроков, что умер такой-то, из класса такого-то. Нехорошо умер, раково. В школьном вестибюле портрет в траурной рамке, рядом несколько надломленных гвоздик, директор со странным лицом, учительница вовсе без лица. И вот теперь настал мой черёд задуматься. Взрослым это к лицу.

Почему умирают дети? Почему умирают эти крошечные человечки, едва начавшие жить, ходить, говорить? Почему к ним приходит болезнь, которую они представляют не иначе как зелёным чудищем из картонной книжечки? Ответ очевиден и прост: потому что мир этот несправедлив. Иногда жизнь убеждала меня в обратном, на примере историй возмездия, коснувшегося подлецов. Но когда я думаю обо всех этих маленьких гладкоголовых мучениках, уставших бороться за то, что должно было принадлежать им безоговорочно, – годы впереди, а не их отсутствие, – меня начинает трясти. Так и хочется зайти куда-нибудь в укромное место и, сжав кулаки, молотить что есть мочи бетонную стену несправедливости. Продолбить в ней отверстие размером с мяч и переправить всех этих детей на другую сторону, где здоровье не измеряется деньгами и слезами, а просто даётся свыше и длится. Длится столько, сколько необходимо человеку для завершения всех его земных дел.

Самое страшное не диагноз, с этим можно ещё как-то справиться. Самое ужасное, когда маленький человек устаёт, устаёт настолько, что начинает желать себе смерти, лишь бы не видеть склонённое над ним лицо вечно заплаканной мамы. Только старики имеют на это право, исковерканные хроническими болезнями, согнутые от прожитых лет, отработавшие, отчувствовавшие своё. Только они имеют право говорить об усталости и желать себе избавления и тишины. Но дети, хрупкие скелеты которых ещё не познали ношу мира, почему им взваливают на плечи бремя смертельной болезни?

Аркадий Анатольевич, не молчите, ответьте же мне, я сошла с ума, когда впервые задумалась обо всём этом, и продолжаю сходить, когда возвращаюсь мысленно даже не к поражённым страшным недугом малышам, а к отношению взрослых, – взрослому равнодушию, разъедающему цивилизацию. Почему нашей ментальности характерен такой матёрый сволочизм, что на всякую акцию по сбору средств для больных детей люди отзываются не помощью, а бранным словом? Почему благотворительность стала уделом лишь сильных мира сего как удачный пиар-ход перед очередными выборами? Почему время делать подарки наступает раз в несколько лет в тошнотворной близости от заветного бюллетеневого воскресенья? Молчите? Ну, молчите-молчите, и я помолчу рядом с Вами, мне нечего больше сказать.

Помолчим, пока умрут все эти маленькие мальчики и девочки, смелые забияки и бойкие хохотушки. Помолчим, пока будут сходить с ума их родители, помолчим, пока не ссохнемся нутром от трусости и слепоты, помолчим, пока не настанет наша очередь. А ведь у нас был шанс их спасти, а спасая их – спастись самим. Но наши глаза уже давно стали органами зрения бессердечного мальчика Кая, и не высокие люди сделали нас такими. Мы сами стремились к этому состоянию. Желчь и злоба, внутреннее ожесточение и опустошение. Доктора произносят приговором одно и то же: «Эти дети не безнадёжны, но нужны деньги». Маленькие человечки, которые навсегда так и останутся маленькими, не безнадёжны, но безнадёжны мы – взрослые дурачки, спрятавшиеся от реальности.

Я рассказывала Вам об этом для того, чтобы унять сердце, снять с него хотя бы часть вины перед маленькими короткожителями. Что Вы говорите? Что не мне перед ними чувствовать вину? Да, согласна, в моём теперешнем положении, действительно, не мне и не чувствовать. Мне противен мир живых, холодных оборотней. Придумать свой и поверить в него? Вы же, наоборот, избавляете людей от придуманного ими мира, возвращаете их к реальности. Почему Вы даёте мне такие советы? То, во что я верю, никогда не станет настоящим, не убеждайте меня. Одной веры мало, нужны ещё силы эту веру доказать, прежде всего, самому себе.