Имеется у меня и вполне среднестатистический грешок – периодически мучиться зубной болью по причине острого страха перед бормашиной. И оттого ещё сильнее мучиться, так как в случае с острыми кариозными состояниями можно только предполагать (безосновательно), когда боль прекратится. Чем быстрее она доводит меня до безумия, когда я начинаю искать глазами предметы острые и опасные, тем быстрее заканчиваются мои мучения, ведь инстинкт самосохранения (неприятная штука, как по мне) заставляет тело двинуться в верном направлении и принять форму зелёного дерматинового стоматологического кресла. И тогда наступает блаженство, ни с чем несравнимое блаженство, какое бывает, когда что-то очень долго ищешь и наконец находишь. Только это не безделица или документ, а отчий дом или человек, которого, казалось, утратил навсегда.

Но это всё потом. В моменты же пиковой активности я, как правило, успокаиваю себя колыбельными и белыми таблеточками с непроизносимым названием. Presto сменяется на lugubre, и около двух часов можно заниматься трудом умственным. Когда же мелодии моего зуба возвращаются к истинной своей партии, спастись можно только трудом физическим. Когда препараты почти перестают действовать, даря после приёма не облегчение, а всего-то временную медлительность со стороны того дятла, что поселился в моём несчастном зубе, я начинаю задумываться о походе к врачу. Нет-нет, не нужно, Аркадий Анатольевич, у меня прекрасный стоматолог, просто это такой ритуал, повторяющийся раз в несколько лет: у меня болит зуб, и я болею за него душой до тех пор, пока не переделаю все накопившиеся домашние дела. А дел скапливается много, так как зубная боль редко навещает меня.

Моя квартирка в несколько комнат находится в районе одного из достопочтенных университетов. Университет этот мне совершенно незнаком, так как обучалась я в ином месте тем вещам, о которых в этом, близком с точки зрения географии, университете не имеют ни малейшего представления. Раньше мне часто снилось, как я брожу по коридорам моего неизведанного соседа, заглядываю в пустые аудитории, слышу эхо собственных шагов. В руках у меня тетради с лекциями по странным предметам, за плечами рюкзак со сменной обувью и профессионально ориентированной одеждой.

Мне, в общем-то, совершенно ни к чему вся эта квартирная многокомнатность. Думаю, что вполне можно было бы обойтись и меньшей площадью, но так сложились обстоятельства, а я та самая мёртвая рыба, склонная плыть по течению. О том, что места слишком много, я задумываюсь нечасто. Связано это с тем, что убираюсь я ещё реже, чем задумываюсь. Не знаю, откуда во мне столько прыти, но я умудряюсь в кратчайшие сроки загадить все плоские поверхности. Везде, где только можно, лежат мои вещи. «Носильные» – так называла моя бабушка одежду – и ненужные – так величает моя мама бесчисленные побрякушки блошиного происхождения и прочие аксессуары.

Иногда я пытаюсь самой себе растолковать причину, по которой никогда не кладу вещи на своё место. Думаю, единственным разумным объяснением может выступать одиночество, как перманентное состояние по отношению к окружающим предметам. В моей квартире имеются четыре шкафа с одеждой и скелетами. Почему четыре? «Носильное» всегда делится только на это число – четыре. Четыре сезона: шерстяной, хлопково-льняной и два смешанных. Помимо предназначенных для хранения ёмкостей, есть ещё не предназначенные для этого плоскости. Десять стульев обеденной группы в гостиной, журнальный столик рядом с камином, два стула и две тумбочки в спальне, диван в кабинете, пеленальный стол-комод в комнате, которая изначально планировалась как детская, но со временем стала просто складом.

Я давно не приглашаю к себе гостей, ведь их некуда будет усадить. На каждом стуле висит по рубашке и брюкам, в креслах разместились шарфы, хомуты и прочие утеплители, на комодах и тумбочках высятся стопки футболок и кардиганов, а на люстре из муранского стекла совсем недавно повесилось грязно-розовое платье из мокрого шёлка. Быт мой напоминает венецианские дворики с их неприкрытостью и откровенностью. Кому понравится пребывание в квартире, где повсюду в неестественных позах разложены вещи. Джинсы и лифчики, ночные штанишки и бархатные воротнички, меховые накидки и ажурные чулки…

Вы могли бы быть самым желанным гостем в моём доме, если бы не эти странные, неопрятные обстоятельства. Зима и лето смешались в рамках моего жилища и не желают расставаться, как я ни пытаюсь на них воздействовать. Всякая попытка навести порядок заканчивается очередным застреванием. Ведь как только мне приходит в голову отнести что-то в недра шкафа, шкаф тут же вываливает новую порцию вещей, желающих немедленной примерки и дневного света.

В часы же неутолимой боли, когда всё моё существо, кажется, скручивается подобно гигантской пружине, появляется возможность выдворить предметы гардероба с насиженных территорий. Одиночество имеет склонность постепенно разливаться по дому холодными пустотами убранных комнат, демонстрируя их секрет. И тогда я с удивлением обнаруживаю, что цвет обивки стульев в гостиной кремово-лимонный, а не серо-мраморный, как предполагалось ранее, а стол отливает сиреневой краснотой спелого граната, в то время как раньше мне он казался глубоко коричневым. Мебель научилась отвоёвывать свои позиции по мере того, как дятел внутри зуба переходит с партий виолончели на барабанную дробь военных маршей. И совсем скоро не остаётся ничего в моём доме, что напоминало бы о пристрастии хозяйки занимать окружающее пространство, как о способе борьбы с нечеловеческим одиночеством душевнобольной узницы.

Если бы не те обстоятельства, что спеленали нас, без действия заветной таблетки, позволяющей человеку, страдающему зубной болью, проводить хоть какое-то время в состоянии покоя, я бы уже металась в четырёх стенах Вашего кабинета подобно птице, бьющейся грудью о прутья клетки. К душевной моей уязвимости добавилась бы симптоматика острого пульпита, и как следствие – разворачивание боевых действия прямо у Вас перед носом. Нет-нет, спасибо, у меня прекрасный стоматолог, зачем Вы предлагаете мне своего? Учитывая моё положение и отсутствие нужды в нём, просто время ещё не пришло или уже ушло… Es gibt nur eine Zeit – deine Zeit. А моё время ещё не наступило и вряд ли наступит. Какое удивительное совпадение: и зуб, и время в немецком начинаются с одной и той же молниеобразной буквы Z. Zahn и Zeit, Zeit и Zahn… От всего моего трёхсотграммового сердца желаю, пусть Вас, Аркадий Анатольевич, никогда не мучает Zahnschmerz.