Леонид Семёнович Ушац выбежал из отеля «Сафмар» на пустынную, в оранжевых фонарях, Тверскую. Видел, как уносится, мигая красными хвостовыми огнями, машина Ядринцева. Он кричал вслед, плевал, грозил кулаком, пока рубиновые огни не пропали. Ушац в расстёгнутой шубе остался под хрустальной мерцающей люстрой, роняющей на снег множество летучих огней. Люстра поместила его в хрустальный круг, где он и стоял, осыпанный зайчиками света, и шарил по телефону замерзающими пальцами, набирая Ирину, но та отключила телефон. Ушац набирал Ядринцева, но и тот отключился. Он направлял Ирине бешеные послания: «Сука, вернись!» Взывал к благоразумию: «Опомнись, тебе сегодня танцевать у Лазуритова!» Каялся: «Прости, я погорячился. Я люблю тебя!» Ублажал: «Я еду в Петербург. Мы встречаемся у Лазуритова. Ты великая танцовщица!»

Ушац ненавидел Ядринцева, направлял ему ненавидящие послания.

Ненависть была такова, что люстра над головой вспыхивала, как ночное солнце. Проезжавшие по Тверской редкие ночные ездоки видели человека в чёрном, окруженного сверканием.

Ушац, стоя под люстрой, будил свойственную его организму способность. Он накапливал гулявшую в крови ненависть, как электрический скат накапливает ядовитую молнию. Ненависть по капле сливалась в таинственный сосуд, размещённый не в сердце, а ниже пупка, в паху. Сосуд копил яды своих и чужих пороков, своих и чужих злодеяний. Яды превращались в луч, исходящий из паха. Ушац направлял луч вслед Ядринцеву, чтобы ненависть поразила его, руки онемели, глаза ослепли, дыхание прервалось, и машина, потеряв управление, перевернулась, вращая колёсами, скребя крышей дорогу. Ушац источал ненависть (как источает тьму каракатица), пока накопленная энергия не иссякла. Обессиленный, он сел на асфальт – люстра над ним погасла.

Дома Ушац сбросил шубу. Она легла, как волчья шкура оборотня. Ушац обрёл человеческий облик и вошёл в комнаты. Картина Целкова – розовый, со свинячьим пятачком, олигофрен. Гипсовая маска, снятая с мёртвого Иосифа Бродского. Медное блюдо из Иерусалима. Диван с подушкой, на которой сиживал Борис Немцов, и златошвея золотой нитью вышила отпечаток его ягодиц. На подоконнике с чёрным ночным окном фиолетовая цветущая орхидея.

Ушац подошел к цветку. Цветок таил волшебство, вдохновлявшее несравненных художников, поэтов и архитекторов. Его лепестки появлялись на картинах, витражах, костюмах, были воспеты в поэмах и песнопениях. Цветок новолуний, колдовских обрядов, греховных соитий. Ушац любил орхидею мучительной пагубной любовью. Она была балерина, была Ирина. Ушац потянулся к цвету и тронул его губами. Лепестки были нежные, влажные, слабо дрогнули, откликнулись на его поцелуй. Орхидея поцеловала его. Он раздвигал губами лепестки, проникая в сокровенную сердцевину. Лепестки не пускали, трепетали, он дышал на них, растворял их губами, шептал. Лепестки сладко вздрагивали. Он целовал твёрдые зелёные листья, плотные, как плавник, с отточенной кромкой. Целовал хрупкий стебель, над которым кипели фиолетовые соцветья, словно слетелись бабочки. Ушац чувствовал на лице их нежные биения. Он любил орхидею, а орхидея любила его. Он снял цветок с подоконника, прижал к груди и стал танцевать. Он танцевал с балериной. Они кружились на деревянной веранде, сырой от дождя, с одиноким золотым фонарём. Сена под фонарём струилась, сверкала. В ночной воде ныряли и били крыльями утки. Он целовал балерину в голое плечо, в тёплую лунку ключицы. Ушац целовал цветок, его листья, стебель, соцветья, жадно, грубо, мял губами лепестки, задыхался, пока не полыхнуло фиолетовое пламя. Бабочки, огромные, фиолетовые, вылетели сквозь чёрное стекло в морозную московскую ночь.

«Сапсан» уходил в Петербург во второй половине дня, и Леонид Семёнович Ушац успевал до отъезда повидаться со своим куратором Всеволодом Петровичем Морковиным, полковником того ведомства, которому надлежит многое знать и мочь, самому же оставаться невидимкой и обнаруживать себя в минуты общественных потрясений. На эту встречу позвал Ушаца Всеволод Петрович. Такие встречи случались у них время от времени по настоянию Всеволода Петровича в незаметной квартире двенадцатиэтажного дома в Свиблове. В эту квартиру, надышавшись морозного стального воздуха, позвонил Ушац, испытывая неприязнь к пригласившему его Всеволоду Петровичу.

Квартира была однокомнатная. Её редко прибирали. В ней была кровать, на которой не спали, шкаф, где не было костюмов, стол, на котором стояла дешёвая вазочка с искусственной, кладбищенской розочкой.

Всеволод Петрович, недавно с мороза, с сизым носом, с хлебосольной улыбкой впустил Ушаца в дом, помогая снять шубу.

– Какая у вас шуба, Леонид Семёнович. Вы прямо волк! Вас хоть сейчас красными флажками обкладывай!

– Вы уже обложили, Всеволод Петрович. Куда деться волку от волкодавов! – Ушац шутливой бравадой старался скрыть свою унизительную зависимость от Всеволода Петровича. Тот усадил Ушаца на стул, напротив окна, чтобы оно освещало Ушаца. Сам же, спиной к окну, рассматривал Ушаца. Тот подумал, что на допросах в лицо заключённому всегда направляют свет, следователь же остаётся в тени.

У Всеволода Петровича был большой хлюпающий нос, добродушный, слегка шепелявый голос, лоб в чёрных порошинках, словно его посыпали маком, и внимательный взгляд сельского учителя, в котором вдруг метнётся необъяснимое бешенство.

– Не переношу мороз, Леонид Семёнович, – жаловался Всеволод Петрович, хлюпая носом. – Родился на Урале, а мороза боюсь. Насморк, и голову ломит, след контузии.

– А где контузило, позволю спросить?

– А в Южной Осетии, в Цхинвале. Выручал миротворцев. Миной чуток зацепило.

– А я мороз люблю. «Здоровью моему полезен русский холод!» – молодецки крякнул Ушац.

– А в Израиле, небось, сейчас розы зацветают.

– Я русский человек. И в Израиль летаю желудок лечить, – Ушац усмотрел в замечании Всеволода Петровича антисемитскую подоплёку.

– Вот и я говорю. В России медицина никакая. Ноль! Приходится в Израиле зубы лечить.

На стене в пластмассовой рамке висела картина. Горы, водопад, альпийский домик. Ушац тоскливо подумал, сколь ненужно, нелепо, постыдно его пребывание в этой служебной квартире. Только что, ночью, любимая женщина умчалась от него с мерзавцем. И он не умел её удержать, не погнался за ней, а ждал наступление дня, чтобы откликнуться на повеление неприятного и опасного человека, контуженного на постыдной русской войне.

– Хотел сообщить, Леонид Семёнович. Моё руководство высоко оценило ваше сообщение о публицисте Александре Узорове. Вы проявили себя не просто как ценный «источник», но как аналитик. Ваши предложения рассматриваются.

– Узоров дезертир, перебежчик. Перебегает из окопа в окоп. Дайте ему хорошие деньги, и он будет работать на государство. Он стоит денег, поверьте.

– Вы правы, Леонид Семёнович, он «звезда». Ему нет равных. Чем плодить пресные патриотические сайты, лучше заплатить Узорову. Он разгромит своих сегодняшних покровителей. Подлец, но чертовски талантлив.

– В Петербурге, в гостинице «Гельвеция» гнездо либералов. Оттуда Узоров сеет ядовитые семена по всей России. Мне кажется, нужно присмотреться к хозяину гостиницы Янусу. У него обширные связи с иностранцами. Я еду в Петербург, остановлюсь в «Гельвеции» и присмотрюсь к Янусу. – Ушац был деловит, инициативен. У него и у Всеволода Петровича было общее дело. Оба стояли на страже государства. Эта мысль волновала Ушаца.

– Вы, Леонид Семёнович, повсюду желанный гость. Вас любит либеральная интеллигенция. Вы незаменимый «источник».

Ушацу была лестна похвала полковника. Его ценили в ведомстве. Чувствуя себя сопричастным ведомству, он обеспечил себе безопасность среди бунтарских течений и крамольных высказываний, которыми полнились интеллигентские кружки. Но он, известный галерист, изысканный ценитель, создатель «эстетики магического конструктивизма», был в глазах ведомства не более чем «источник». Его авангардный дар не находил применения, и это говорило о замшелости и недальновидности ведомства.

– На прошлой нашей встрече, Леонид Семёнович, я передал вам просьбу руководства присмотреться к Рему Аркадьевичу Пилевскому. Он стал очень осторожен в контактах. У вас к нему есть подходы.

– Я присмотрелся к Пилевскому, – Ушац строго взглянул на Всеволода Петровича. Тому не следовало напоминать о задании. Всё было выполнено. – Пилевский не так уж безобиден, уверяю вас. Свою новую партию он называет «Союз молодых консерваторов». На деле это сетевая организация, которая планирует террористические акты в Москве.

– Вы уверены? – наивно испугался Всеволод Петрович, – Пилевский способен на такое? По-моему, он мечтает уехать в Израиль и в Иерусалимском университете преподавать историю иудаизма.

– Не заблуждайтесь, – недовольно перебил полковника Ушац, – Пилевский создал террористическую ячейку из четырёх молодых боевиков. Они планируют взорвать храм Василия Блаженного. Считают, что в храме таится «зерно русского бессмертия». На парапланах с разных концов Москвы полетят к храму и сбросят взрывчатку. Это будет грандиозное зрелище!

– Действительно, грандиозно! – Всеволод Петрович не знал, верить ли ужасному сообщению. – Тот, кто это придумал, мог бы потягаться с вами в изобретательности, Леонид Семёнович.

– Но ведь вам не интересна моя «эстетика магического конструктивизма».

– Очень интересна, очень! Руководство хочет подробнее с ней познакомиться.

– С удовольствием предлагаю услуги, – Ушац великодушно был готов делиться с коллегами своим достоянием. – Кстати, ведь я очень рискую. Если Пилевский заподозрит мою связь с вами, меня просто убьют.

– Вы настоящий патриот, Леонид Семёнович. Россия в вас очень нуждается. Просьба, занесите всё сказанное на бумагу и передайте мне.

Ушац представил, как в ночном озарённом небе появляются сверкающие винтами парапланы, делают круги над разноцветными главами храма, сбрасывают взрывчатку, и золото, перламутр, мрамор, самоцветы разлетаются в разные стороны мироздания, а вместе с ними разорванный на лохмотья мерзавец Ядринцев.

– Хотел вас спросить, Леонид Семёнович, что собой представляет общество, которое собирается у Игоря Рауфовича Костоньянца? – голос полковника был тихий, вопрошающий. Лёгкая шепелявость делала голос шелестящим. Так шелестят деревья или страницы книги. Всеволод Петрович обращался к Ушацу, как обращаются к ведающему, знатоку, специалисту. Полковник нуждался в советах, в помощи, вымаливал у Ушаца крохи знаний, и Ушац милостиво ими делился.

– Ну, что я могу сказать? Все они одарённые и известные люди. Прекрасная художница Лядова, рисует инфернальные граффити. Поэтесса Мелонская, пишет стихи и поджигает на себе платье. Все боятся, исполнены «страха иудейского». Ждут войну и репрессии. Хотят улететь за границу. Знаете, как скворцы собираются в стаю и улетают в тёплые страны.

– В Израиль? Там, где розы цветут? – переспросил полковник Морковин, уточняя маршруты скворцов.

– Мне кажется, Всеволод Петрович, их не следует выпускать за границу. В России их контролировать легче, – Ушац давал осторожные советы, не желая быть навязчивым, а только деликатным консультантом, – там их немедленно найдут зарубежные спецслужбы. Создадут центр, свергающий российскую власть.

– Вы очень дальновидный аналитик, Леонид Семёнович. Право наше руководство. Нам не хватает людей с широким кругозором.

Ушацу льстила похвала. Он был прозорливее, умнее, образованней этих мужиковатых полковников, которые прибегали к его услугам. Он и сам бы мог возглавить в ведомстве отдел, создавать оригинальные разведывательные схемы, управлять пугливой, вероломной, яркой интеллигенцией. Заземлять, уводить в землю молнии их ненависти, негодования, бунта.

– В России можно направить их творчество в безопасное для государства русло, – Ушац управлял политическим процессом в России. Его виртуозные замыслы подхватывались послушными исполнителями в полковничьих погонах. Тонкими воздействиями он укрощал бушующий в интеллигенции протест. Одних подкупал, других обольщал, третьих жестоко запугивал. Всё это Ушац испытал на себе и теперь, получив власть, использовал против недавних друзей.

– Как вы, Леонид Семёнович, предполагаете управлять интеллигенцией? – полковник заискивал перед Ушацем, был несведущий ученик перед многомудрым педагогом.

– Есть проект. Мюзикл «Исход». В нем задействовано множество певцов, танцоров, художников, поэтов, музыкантов. В этот проект мы вовлечём всю либеральную интеллигенцию. «Исход» – это не бегство евреев из Египта, или от испанской инквизиции, или от газовых печей Гиммлера. Это исход из гибнущего Израиля, окружённого ненавидящими мусульманами. Исход в Россию, в страну благоденствия, в страну консервативных ценностей, одинаковых, что у евреев, что у русских. Мюзикл воспевает историческое единение евреев и русских. Слияние еврейской и русской мечты в единую для всего человечества Мечту о божественной гармонии. «Встретимся в Иерусалиме!» – говорят друг другу евреи. «Встретимся в Новом Иерусалиме под Москвой» – поёт хор мюзикла. Мюзикл играется у стен Новоиерусалимского монастыря под Истрой!

Ушац импровизировал. Мюзикл «Исход», вещающий о единстве еврейской и русской мечты, звучащий у стен русского монастыря, – это откровение посетило Ушаца во время беседы с куратором на служебной квартире в Свиблово. И это место назовут родиной новой религии.

– Действительно, грандиозный замысел! – полковник был ошеломлён и смотрел на Ушаца восхищёнными глазами.

– Да, дорогой проект. Но он того стоит! – Ушац ликовал. Мужиковатый неотёсанный полковник был захвачен великим замыслом, – Деньги на проект могут дать еврейские предприниматели, которые задолжали перед Россией. Пусть ваше ведомство их об этом попросит. Сегодня в Петербурге я буду искать поддержку у Лазуритова. Кто, сами посудите, может отказать вашему руководству?

– Не преувеличивайте нашу роль. Кончились времена, когда слово «Лубянка» приводило в трепет. Сейчас мы ищем людей, работающих не за страх, а за совесть. Таких, как вы, Леонид Семёнович.

Ушацу опять стало лестно.

Его почитали за бескорыстное служение. Он служил государству, которое позвало его на помощь. Без Ушаца оно бессильно перед едкой, насмешливой, талантливой, вечно протестующей интеллигенцией. Туда нет доступа косноязычным и глуповатым полковникам, которых узнают по «оканью» и запаху железных запоров.

– Я государственник, Всеволод Петрович. Служу России, – Ушацу хотелось вскочить и щёлкнуть каблуками, как это делают те, кто получает из рук Президента орден.

– Мы это ценим, Леонид Семёнович, очень ценим. В этой связи передаю просьбу руководства. За границей создаётся антироссийский центр из покинувших Россию политиков, писателей, журналистов, банкиров. Вас ценят в этой среде, доверяют. Руководство хочет направить вас за границу, чтобы вы изнутри наблюдали работу центра и делились с нами своими впечатлениями.

Ушац испугался. Его хотели сделать нелегалом. Его забрасывали, внедряли, снабжали паролями, явками, шифрами. Ему грозило разоблачение, арест, застенок. Ему станут вкалывать психотропные средства, и он в бреду расскажет о конспиративной квартире в Свиблове, о кладбищенской розочке, об альпийском домике.

– Нет, не теперь, Леонид Семёнович, – увидел его испуг полковник, – Когда-нибудь после. И только, если вы согласитесь. Руководство не настаивает.

– Передайте руководству, – Ушац стал заикаться, – руководству, руководству, руководству!

Ушац не мог соскочить со слова «руководство» и продолжал его повторять. Оно разрасталось, занимало весь объём рта, всю вместимость мозга, всю комнату с искусственной розочкой в вазе и альпийским домиком, всю жизнь Ушаца и жизнь его рода, где кровавое руководство, оскаленное, кричащее, направляло свет лампы в лицо, снимало отпечатки пальцев, толкало в тухлые вагоны, запирало в ледяные бараки, и в этих бараках теснились великие актёры, режиссёры, поэты. Теснился Ушац, беспомощный, обречённый, получивший приговор.

– Нет, нет! – Ушац отшатнулся от полковника.

– Что «нет», Леонид Семёнович? – полковник испугался: таким белым стал Ушац.

– Нет, нет, – Ушац видел полыхнувшее в глазах полковника бешенство, его жестокое железное лицо. Это было железо тюремных замков, лязгающих дверей, хрустящих ключей, стучащих колес, звякающих затворов. – Нет, нет, Всеволод Петрович, я больше не могу! Больше не могу оказывать вам услуги. Передайте руководству, что Ушац больше не может!

– Что с вами, Леонид Семёнович? Вам плохо? – вопрос был полон сочувствия, но в нём было бешенство.

– Мне плохо, очень и очень плохо! Я не могу с вами сотрудничать. Вы оставите меня в покое. Если нет, я обращусь к прессе и расскажу, что подвергаюсь давлению! Обращусь к зарубежной прессе! Через социальные сети!

– Леонид Семёнович, вы переносите мороз так же плохо, как и я.

– Извините, я ухожу! У меня поезд в Петербург. Я зван к Лазуритову. Там будет цвет Петербурга. Я расскажу, как попал к вам в сети, как мне угрожали, склоняли к сотрудничеству. Будет громадный скандал, я вас уверяю. Я ухожу! – Ушац вскочил, торопясь убежать из квартиры, где оставался несвежий запах множества прошедших здесь встреч, запах доносов, потных рук, гнилых зубов, несвежих носков. Прочь, прочь отсюда! Шубу на плечи, и на мороз, на свет Божий, в народ, дурной, добродушный, русский народ, к которому он принадлежит и с которым его не разлучить.

– Ухожу! – Ушац отбросил стул.

– Конечно, если вам надо, Леонид Семёнович. Чтобы не опоздать на поезд. Чтобы не опоздать на бал к Лазуритову. Расскажите им о кровавом полковнике Морковине, который держал вас в наручниках, не давал пить и спать, подвешивал на крюк, выбивал из вас показания. Назовите того, кто устроил ту выставку, на которую выманили из Лондона оппозиционера Разгульного, заказали его портрет, созвали цвет интеллигенции, и он приехал, и у входа на выставку был арестован и доставлен в тюрьму? Вы, Леонид Семёнович, организовали выставку. Вы поехали в Лондон и пригласили в Москву Разгульного. Вы получили за это два миллиона рублей. Это подтверждает ваша расписка, Леонид Семёнович!

Ушац сел, тёр пальцами виски, словно трением добывал спасительную мысль.

– Ничего, Леонид Семёнович, это всё мороз. От него случаются спазмы сосудов. Мне это очень знакомо. Рекомендую народный рецепт. Горячее молоко, мёд и горчица. Сладкое и горькое. Как в жизни. Оно всегда рядом, Леонид Семёнович.

Они ещё посидели, обсуждали политические новости, пакости украинского президента Зеленского, фашиствующего еврея.

– Совсем забыл, Всеволод Петрович. Мне кажется, надо обратить внимание на дизайнера Ядринцева. Он недавно устроил презентацию танка из бересты и соломы. «Милый танк». А потом сжёг этот танк. Дескать, вся российская военная мощь – это блеф. Мне кажется, накануне войны с Украиной такая демонстрация преступна.

– Как, вы говорите, зовут дизайнера?

– Ядринцев Иван Степанович.

– Спасибо, Леонид Семёнович. Очень много полезного. Непременно доложу руководству.

Вечером Ушац отбывал на «Сапсане» в Петербург, чтобы прямо с вокзала поспеть на маскарад к рекламному магнату Лазуритову. «Сапсан», как выпущенная из Москвы торпеда, мягко шелестел, приближаясь к Петербургу.

Напротив сидела молодая женщина с грудным орущим ребёнком. В кружевном кульке, в который тот был замотан, виднелось розовое воспалённое личико, маленькие ноздри и беззубый открытый рот. Мать качала ребёнка, совала пустышку, доставала из блузки белую, с голубоватой жилкой, грудь. Ребёнок орал, мучимый невыразим страданием. Ушац ненавидел истошный крик, ненавидел мать, занёсшую больное дитя в вагон, сунувшую это исчадие прямо ему под нос. Он терпел, отвлекался, смотрел в чёрное стекло окна, за которым мелькали мутные огни безымянных посёлков. Крик был нескончаемый. Ушац с ненавистью смотрел на розовое пухлое личико, беззубые дёсны, маленький красный зев и думал, что из этого, закутанного в кружева младенца вырастет омерзительный, с сизым носом и лживой улыбкой полковник Морковин, и в этом детском крике уже различимы железные лязги замков, скрипы ключей, чавканье затворов.

Ушац ненавидел ребёнка, ненавидел мать с голой грудью, ненавидел полковника Морковина с маковыми семенами на лбу. Ему хотелось убить ребёнка.