Ядринцев проснулся от жаркого, сквозь веки, солнца. На стене, близко от глаз, горела янтарная полоса. И первая после пробуждения мысль: «Пушкинское солнце!»

Они завтракали в ресторане среди хрусталей и белых салфеток. Свежий апельсиновый сок. Ломтики розового копчёного мяса. Разнообразие сыров. Душистый, домашней выпечки, хлеб. Чёрный, благоухающий кофе. Всё с неповторимым вкусом, цветом и запахом изысканной кулинарии. К ним подошёл владелец гостиницы Янус с ласковыми влажными глазами и улыбкой льстеца, привыкшего петь хвалу именитым постояльцам.

– Иван Степанович, наконец-то мы снова имеем счастье вас видеть. Вы любите Петербург, а Петербург любит вас, – Янус попеременно улыбался Ирине и Ядринцеву, желая угадать в них любовников или супругов.

– Ваша гостиница, дорогой Янус, чудесная. Она напоминает небольшие гостиницы на юге Европы, в Сицилии или в Ницце. Недаром у вас останавливаются самые привередливые постояльцы.

– К сожалению, их всё меньше. Многие эмигрировали из России. Не говоря уж об иностранцах. Помню, в свой последний приезд вы любезно согласились выступить перед группой голландцев. Они собирались открыть бизнес в России. Больше нет голландцев, нет итальянцев, нет французов. Европа боится России. Но, может быть, настанут лучшие времена, Иван Степанович?

– Дорогой Янус, они непременно наступят. Европа не сможет жить без «Гельвеции».

– Я очень на это надеюсь, Иван Степанович. Приятных вам дней в Петербурге.

Ирина звала в Эрмитаж, где танцевал мистический хоровод Матисса. Там, глядя на загадочных танцоров, они угадают наступление новых времён. Но Ядринцев повёл Ирину туда, где новые времена уже наступили, на Балтийский завод. Там строился небывалый ледокол для Северного морского пути. Ядринцев создавал дизайн корабельной рубки и кают-компании. Подружился с директором завода, величественным стариком Ильёй Захаровичем Волобуевым. Тот услышал в Ядринцеве отклик своим мыслям о русской истории, грозной, страшной и ослепительной, о России, подобной ледоколу, ломающему льды мирового зла.

Балтийский завод был скоплением тяжёлых закопчённых корпусов из железных балок, бетонных блоков, ручьёв расплавленной стали, пульсирующих вспышек сварки. Завод омывался Невой, был окружён дворцами, колоннадами, золотыми шпилями, сфинксами, львами. Тяжко, угрюмо вздыхал среди красот имперского города. Ядринцев и Ирина появились в приёмной директора Волобуева, когда дверь кабинета распахнулась, и в приёмную повалили шумные люди, продолжая гудеть сердитыми голосами о сроках, поставках, смежниках, отсеках, реакторах, якорях. Ледокол, о котором гудели голоса, находился за стенами кабинета, у пирса, высился тёмной громадой, полной рёва, огня и света.

Директор Волобуев приподнялся в кресле и тут же осел, рухнул, схватившись за край стола распухшими пальцами. Он был похож на огромный сруб, крепко сбитый, подгнивший в опорах. Хотел улыбнуться, увидев Ядринцева, но сморщил от боли губы.

– Не держат, Иван Степанович, нужен домкрат, – он протянул из-за стола большую руку, и Ядринцев, пожимая бугристую ладонь, почувствовал, что она холодна.

– Познакомьтесь, Илья Захарович. Это Ирина Велиникина. Она балерина, – Ядринцев представил директору Ирину, и та, не приближаясь к столу, слегка присела, как это делают танцовщицы. Ядринцев увидел смешок в глазах Волобуева.

– Балерина – это хорошо. Мы как раз формируем бригаду монтажников из балерин.

– Когда будете спускать ледокол на воду, пригласите Ирину. Она станцует на палубе. Ледокол железный, атомный, а душа у него – балерина.

– Душа у него – мечта. Пусть станцует мечту.

Им принесли чай в хрупких розовых чашечках, робких и трогательных среди чёрных ревущих громад. Стол Волобуева был завален бумагами, над головой красовался портрет Президента. На другой стене во всю длину висел чертёж ледокола в разрезе – в раме, застеклён, выцвел. Сделан не вчера, с линялыми пометками. Выглядел не рабочим пособием, а музейным экспонатом.

– Его в Эрмитаже повесить, чтоб любовались, – Волобуев с нежностью смотрел на чертёж.

Палубы, каюты, реакторный зал, машинное отделение, отсеки, трубы, кабели, бесчисленные сочленения, вертолётная площадка, антенна космической связи. Контур ледокола был наполнен кружевами, утончённой вязью, изысканным плетением. Ледокол был соткан из лучей. Ядринцев чувствовал его лучистую красоту. Среди лучей присутствовал и невидимый, излетевший из Ядринцева в пору, когда тот был приглашён на завод.

– Ваша мечта воплотилась, Илья Захарович. Ирина, станцуешь мечту?

– А какая мечта у Ильи Захаровича? – Ирина смотрела на чертёж, смотрела на Волобуева, стараясь найти между ними сходство. Ядринцев видел, что ей нравится Волобуев. Он был тяжёл, тёмен, могуч. Был создан для дробления льдов, которые в свою очередь оставляли на его лице тёмные вмятины, нарезали на лбу морщины, накрывали голову снежной шапкой. – Какая мечта, Илья Захарович?

– Чтобы ледокол был. Чтобы страна устояла. Чтобы ты станцевала на палубе прекрасный танец! – в сумрачных глазах Волобуева зажглось прозрачное северное сияние. – Мечту убивают, а она живёт. Человек умирает, а мечта остаётся. Я умру, а ледокол уйдёт в море. Когда его проектировали, хотели назвать «Коммунизм», а теперь назвали «Россия». Названия разные, а мечта одна. Её убивают, а она жива.

– Как её убивают? – Ирине предлагали танцевать мечту, которую убивают. Ей надлежало всё знать.

– Ледокол этот советский. Его проектировали лучшие умы, академики, военные, географы. Был великий советский проект «Северный полюс – Космос». Подводные города, надводные платформы, космические старты, орбитальные станции. «Цивилизация будущего», – так говорили. Космисты успели, построили «Буран» и «Энергию», а нас срезали, как говорится, на взлёте, – Волобуев хотел приподняться и рухнул, как подбитый. Он был подранок. Ядринцев чувствовал его огнестрельную рану.

– Они убивали не нас, они страну убивали. Приехали на завод Собчак и Гайдар. С ними свита, всё по-английски. «Приветствуем „красного директора”», – Гайдар мне руку жмёт, а лапка у него, как у лягушки, пальчики в пупырышках. Разбежались по цехам. Фотографируют оборудование, пирсы, изделия, которые не достроены. Этот самый чертёж в кабинете моём увидали. Гайдар тычет пальчиком: «А это что? А это что? По мнению мировых учёных, проект „Северный полюс – Космос” нанесёт непоправимый вред планете. В интересах человечества мы закрываем проект». Собчак говорит: «Ваш завод, Илья Захарович, как раковая опухоль на теле Петербурга. Мы решили снести завод, а на его месте открыть „Парк развлечений”. Построим самое большое в мире Колесо обозрения. Туристы с высоты смогут любоваться красотами Петербурга». Сказали, сделали. Отключили завод от денег, тепла, электричества. Так, знаете, мертвец остывает. Рабочие побежали в автосервисы, иномарки чинить. Инженеры на рынках китайскими игрушками торгуют. Воры металл расхищают, станки норовят увезти. Я сказал: «Стоп! Оборона Ленинграда продолжается!» Создали дружины – стеречь оборудование. Нашли кое-какие заказы, яхты миллиардерам строим, буксирчики, баржи самоходные. Не горим, а тлеем. Умираем, а заводу умереть не даём. Чертёж этот у меня в кабинете висит. Я на него, как на икону, молюсь.

Волобуев обратил к чертежу тёмное, как из глины, лицо. Глину грубо мяли, месили, грубо выдавливали нос, подбородок, глазницы. Не долепили и бросили высыхать. И теперь среди вмятин и трещин светилось лучистое, нежное, как у богомольца перед монастырскими воротами, лицо.

– Молодые рабочие, которых на мастеров готовили, пошли в бандиты, поубивали друг друга на стрелках. У инженеров – у кого рак, у кого инфаркт. От горя. Начальник цеха повесился. Главный инженер уехал в Америку строить авианосцы. А у меня инсульт. Речь пропала, отнялись руки-ноги, и голова, как котёл, бурлит. Лежу под капельницей, умираю и думаю: «Живи! Ты живёшь, и он живёт! Живи, пока не построишь!» – Волобуев смотрел на чертёж ледокола, как смотрят в зеркало. Ледокол был его отражением, и он обрёл черты ледокола.

– Им мало убить, а ещё надо надругаться! Что они с Балтийским заводом сделают? Американский Диснейленд построят? Лежу ночью под капельницей, со смертью сражаюсь. И вдруг полегчало. Разом руки, ноги зашевелились, речь вернулась, пульс поправился. Здоров! Что случилось? Время сменилось! Стрелочка на часах сместилась, и новое время пошло! Приехал на завод Президент. Всё обошёл, всё высмотрел. Вон у него какой взгляд. Ястребиный! «Илья Захарович, ледоколы строить сумеете? Вот и хорошо, начинайте!» Деньги пошли. Я к старикам-инженерам на квартиры ходил. «Вставай, русский народ!» Вернул на завод. По автосервисам ездил, зазывал рабочих, про ледокол «Россия» рассказывал. О проекте «Северный полюс – Космос». «Там, говорю, на Северном полюсе, пуповина, которая землю с Космосом связывает. Там из Космоса на землю льётся энергия». Проповедую. Мне верят, не верят. Мне монах из Александро-Невской лавры говорил, что от Северного полюса на небо улетают души умерших, а с неба души в нерождённых младенцев вселяются. Вот и я построю ледокол, дойду сквозь льды до полюса и улечу на небо! – Волобуев засмеялся. – Вот я тебе рассказал про мечту, Ирина. Танцуй, если хочешь.

– Буду танцевать вашу мечту, Илья Захарович!

Они оставили кабинет и отправились на пирс смотреть ледокол. В громадном стальном объёме существовало малое пространство, которого коснулся дизайнер Ядринцев. В рубке ещё не было хрустальных стёкол, циферблатов, переговорных устройств, клавиатур управления. Там скрежетало железо, шипел автоген. Но Ядринцев хотел привести в это пространство Ирину, чтобы она своей красотой одухотворила дорогой ему уголок ледокола, где они невидимо останутся вместе, когда корабль будет плыть среди полярных льдов.

Их сопровождал молодой инженер. Снабдил пластмассовыми касками, учил поведению среди огненных и железных работ.

Перед выходом на пирс, на столбе висела рында, корабельный колокол. Инженер щёлкнул рынду пальцами, она чуть слышно откликнулась.

– Илья Захарович говорит, когда ледокол пойдёт на воду, он ударит в рынду, и откликнутся все колокола России, которые в церквах, в монастырях. Вся Святая Русь прославит пуск ледокола.

Ледяное февральское солнце горело в студёной синеве. Нева подо льдом просторно белела. Вдали, над туманным городом, сиял Исаакий, словно огромная птица отложила золотое яйцо. Ледокол у пирса чернел горбатой громадой. В чёрном коробе гуляли огни, ухал металл, полыхали голубые лучи. Ледокол дышал, сотрясался, созревал, как огромный плод. Был связан с городом пуповиной. С берега ему подавали пар, тепло, электричество. Он жадно глотал, набухал, как ещё один квартал новостройки, среди дворцов, музеев и храмов. Ударит рында, ледокол отломится от города, и в ледовых морях будет плавать квартал Петербурга.

– Пойдём на борт, – Ядринцева влекла угрюмая мощь, сотворённая из бессчётных листов железа, болтов, сварных швов, драгоценных приборов, антенн, циферблатов, валов, лопаток турбин, урановых трубок, элементов реактора.

Он чувствовал красоту ледокола, созвучную Зимнему дворцу, решётке Летнего сада, колоннадам, львам, коням, пушкинской волшебной строке, пряному стиху Мандельштама. Ледокол был прекрасен. Его железная, атомная, электронная плоть требовала последнего прикосновения, божественного поцелуя, чудесного одухотворения. Танец балерины вольёт в него благодать. Так освящают храм, молитвой и святой водой соединяют храм с небом.

– Пойдём, – Ядринцев увлекал Ирину на ледокол.

– Боюсь, – она вздрагивала от ухающего в глубине железа.

Инженер провёл их по шаткому трапу на палубу, железную, из острых углов и уступов. Рабочие в белых касках несли на плечах связки стальных прутьев, крутили громадные гаечные ключи, шлифовали сталь, разбрасывая колкие искры. Ирина уклонялась от жалящих красных хвостов. Сверху на неё проливался обжигающий ручей сварки. Она отскакивала, но рядом шипела синяя струя автогена. У ног расцветал раскалённый цветок. Ядринцев видел, что Ирине страшно, она хочет уйти. Но он не пускал. Она своим страхом, своей женственностью, красотой одухотворяла слепое железо. Ядринцев чувствовал, как её хрупкая жизнь, её нежность и прелесть одушевляют корабль. Ледокол обретал совершенство, погружался в мир, для которого сотворялся. Сливался с морями, белыми медведями, тюленями, рыбьими косяками, стаями лебедей, радугами в ледяных кристаллах, с розовыми сияниями, с пылающими звёздами, с бриллиантом Полярной звезды.

– Хочу уйти… – Вокруг Ирины скрежетало, ухали глубинные удары, шипели огни, скрипело, свистело. Она шарахалась среди пугающих звуков, умоляюще смотрела на Ядринцева. Но он не откликался. Отбирал её красоту, цветущую прелесть, наделял ими корабль. Совершал переселение душ.

Это было жестоко. Он использовал её в своих таинствах.

– Ухожу! – Она порывалась уйти, закрывала ладонями уши, спасаясь от сверлящего визга.

– Ещё минуту! – Ядринцев вёл её по железным лестницам, переводил из отсека в отсек. Она едва шла. Ледокол выпивал её жизнь, умертвлял, сам становился живым и могучим.

Пахло окалиной, горелой пластмассой. Тлела резина, душил газ, обжигал металлический пар. В ледоколе сгорала материя. Ядринцев видел в ледоколе метафору новой России. Ледокол ломал льды русской истории, продирался сквозь мерзлоту грехов и злодейств. В нём бушевало, ревело чудовищное русское время, совершало свой роковой поворот. Сбрасывало былые царства, мёртвых царей и вождей, стремилось к ослепительному бытию, где кончается ревущее время, исчезает уставленное гробами пространство и начинается бессмертие.

Ядринцев хотел провести Ирину в рубку, показать своё мастерство дизайнера. Среди голых железных конструкций, визга свёрл, вспышек сварки хотел угадать следы своего художества, чтобы Ирина тронула ледяное железо тёплой рукой, и они сочетались с ней неразлучно.

– Посмотри, в этой рубке есть малый штрих моего искусства. Прикоснись рукой, и ты его ощутишь.

Она протянула рук к железному выступу, качнулась и стала падать. Он едва успел её подхватить.

– Что с тобой, милая?

С инженером они вывели её из громадного чадного короба.

В машине Ирина едва могла говорить. В гостиничном номере Ядринцев уложил её под одеяло, лёг рядом. Ему было худо. Совершенное им на заводе было ужасно. Он использовал Ирину, её женственность, красоту, в своих сумасбродных таинствах, как использовал её Ушац в своём чародействе.