Ядринцев чувствовал удивительную новизну. Всё вокруг помолодело, проснулось. Тусклый светильник из разноцветных стёкол стал сочным, ярким. На кожаном корешке старой энциклопедии просочилась позолота. Засохшие, под стеклом, тувинские цветы, казалось, благоухали. В коридоре он увидел своё пальто с куньим воротником и её норковую шубку. Они висели рядом, касались друг друга, и это умилило его. Когда они спускались в лифте, в звуках механизма зазвенел хрусталь. Ночной двор был окружён чёрными кубами домов, лишь на одном фасаде желтело окно. Там жил страдающий бессонницей старик или воспалённый ночной стихотворец. Ядринцев щёткой смахивал с машины снег, снежная пыль летела в лицо, лёгкие морозные ожоги веселили его. Лицо было молодым, жарким.

Ирина сидела в машине, и Ядринцев со счастливым испугом подумал, что его жизнь в эту предутреннюю минуту начинает новое летоисчисление.

Продавив колёсами нападавший снег, он свернул на улицу и повёз Ирину в отель «Сафмар» забрать вещи и ехать в Петербург.

Тверская была пустая, озарённая. Светофоры загорались и гасли над пустыми перекрёстками. Хрустальные люстры на фонарных столбах сияли, как бриллиантовые короны. Снег на тротуарах был свеж, нетоптан. Витрины сверкали, вывески и рекламы пламенели, и ни души. Ночная жизнь отхлынула, рестораны и клубы затворили двери. Снег белел с чёрными метинами случайных прохожих. Одинокие машины ошалело проносились, и опять озарённая пустота, бриллиантовые люстры, обезлюдевший город, откуда людей всех сразу унесла волшебная сила.

– Москва не хочет, чтобы наш отъезд был замечен, – сказала Ирина.

– Наоборот, Москва отправляет нас в чудесное путешествие.

– В какое?

– В свадебное.

Ирина тихо засмеялась и положила ладонь на его руку, сжимающую руль.

Ядринцев оставил машину у отеля «Сафмар». Величавый швейцар с позументами, похожий на камергера, пустил их в холл. Пахло кофе, кожей чемоданов, духами.

Из лифта выкатывалась тележка с медными рукоятями, полная поклажи. Служитель в малиновой жилетке толкал тележку.

– Я поднимусь с тобой в номер, – сказал Ядринцев.

В номере, не раздеваясь, он присел в кресло и смотрел, как она кидает в открытый чемодан платья, блузки, ворох разноцветных флаконов, пузырьков, узорных коробочек. Всё это напоминало счастливое бегство. Она спасалась от невидимых напастей, спешно устремлялась в новую жизнь, в которую он её поманил. Этой поспешностью она и его увлекала в счастливое бегство.

Он принял от неё чемодан, вытянул длинную рукоять и повлёк чемодан к лифту. И когда, отражаясь в зеркалах, улыбаясь друг другу, они вышли из лифта, увидели Ушаца.

– Прекрасно! Похищение сабинянок! Какого чёрта, я спрашиваю, не пришла к Костоньянцу? – Ушац жутко блистал чёрными жужжащими глазами. Их жар жалил Ирину, мельком скользнул по Ядринцеву, и тот ощутил жгучую боль, словно по щеке пробежала ядовитая сороконожка. – Я не запрещаю тебе спать с кем угодно! Но ты сорвала сделку! Костоньянц в бешенстве! Отказывается финансировать «Исход»!

– Я не могла танцевать. У меня болел вывих, – Ирина пугливо жалась, будто ожидала удара. – Не кричи на меня!

– Не кричать на неё! У неё болел вывих! А танцевать тарантеллу в чужой постели вывих не болел?

Бородатый швейцар в позументах невозмутимо смотрел от дверей. У него было выражение каменного сторожевого льва.

– Прошу, не кричи на меня, – мучительно повторила Ирина.

– «Прошу, не кричи на меня»! – передразнил Ушац, – Бери свой чёртов чемодан и возвращайся в номер. Завтра в Петербурге танцуешь на карнавале у Лазуритова. Мне наплевать, с кем ты по утрам встаёшь под душ. Но будь любезна, исполняй контракт. Я вложил в тебя деньги, и ты их отрабатывай!

В глазах Ушаца появился медный блеск, какой бывает на ягодах чёрной смородины. Ирина слабела, чахла. Под этим осьминожьим взглядом она безвольно тянула руку к чемодану. Её побег не удался. Её изловили, возвращали в неволю. Ядринцев чувствовал творимое над ней колдовское насилие.

– Ушац, шёл бы ты своей дорогой, – Ядринцев старался заслонить Ирину, как заслонил минувшим вечером от двух азиатских громил.

– Ты, воришка, украл с прилавка чужой товар! Не беда, что товар подержанный. Поносишь и бросишь. Другой подберёт. А она ко мне прибежит, пританцовывая. Что ты ей можешь дать? Лубяные танки и лыковые самолёты? Всю безвкусную несусветную дрянь. Это всё, что у вас здесь осталось. Все ваши «традиционные ценности» – это скелеты в расстрельных рвах, истлевший сталинский китель и груда ржавых нелетающих ракет, над которыми хохочет мир!

Ушац засмеялся, у него началась икота. Ядринцев испытал беззвучный удар тьмы, на мгновение затмило глаза. Ушац исчез, рассыпался на крупицы. Медленно собирался из рассеянных в пространстве соринок.

– Ушац, пойди поешь снег и успокойся, – Ядринцев чувствовал себя оглушённым. Удар исходил от Ушаца. Так бьёт электрический скат.

– Ты мелкий бездарный дизайнер. У меня были к тебе предложения, но теперь я вижу, что ты способен на мелкие кражи, будь то искусство или женщина.

– Пойдём отсюда, – Ядринцев с силой взял Ирину под локоть, подхватил чемодан и пошёл к дверям, слыша каркающий то ли смех, то ли плач. Швейцар с величием камергера выпустил их из отеля в бриллиантовый блеск Тверской.

Они мчались под высокими оранжевыми фонарями проспекта, и карканье летело за ними, чёрный ворон гнался за их машиной.

Они въехали на Кольцевую дорогу. Огромная орбита гудела в туманном стальном круженье. Дорога, как гигантский подшипник, шелестела, рокотала, мчала шары огней. Карканье стихло, но тьма продолжала гнаться, и чёрные осьминожьи глаза с фиолетовой поволокой смотрели вслед. Москва удалялась с громадами градирен, багровыми тучами пара, воспалёнными вывесками рынков и супермаркетов. Далеко в морозной мгле улетала окровавленное слово «Галактика».

Когда они свернули с Кольца на платную дорогу и свежие, как полные молока, фонари повлекли их по прямой в Петербург, погоня отстала, и они в тёплом бархате салона оказались вдвоём, увлекаемые в чудесное будущее.

– Ну, вот, слава богу, началось наше странствие. – Ядринцев снял с руля руку, перекрестился и снова положил руку на руль, чувствуя трепет машины.

– Странствие началось с африканских бабочек и тувинских цветов… – Ирина расстегнула жаркую шубку, и он увидел её синее платье. – Или ещё раньше, когда ты увёл меня из музея. Реклама «Ударника» была, как павлинье перо, пар у твоих губ был алый, золотой, перламутровый.

– Странствие началось, когда ты танцевала. Сделала летящий поворот, разрез твоего платья распахнулся, твоя босая ножка сверкнула. Всё началось с танца, – Ядринцев наклонился, поцеловал её волосы, почувствовал их аромат.

– Я люблю танцевать. Больше ничего не умею, только танцую. Должно быть, родилась танцовщицей. Мама рассказывала, мне было три года, она повела меня в церковь. Там висела икона, чудотворная, Богородица. Люди подходили, прикладывались. Мама подвела меня к иконе, хотела, чтобы я поцеловала Богородицу. А я стала танцевать перед ней, какой-то свой детский наивный танец. Люди сошлись и смотрели, как я танцую. Батюшка сказал: «Она танцует от любви к Богородице». Когда-нибудь я приду в эту церковь, ночью, когда не будет людей, и станцую танец.

Они мчались сквозь зимние ночные леса по озарённой дороге. Высокие белые огни убегали вперёд, машина их настигала, а они убегали. Полёт по трассе был погоней за огнями. Белая ослепительная дорога, полные снега еловые лапы, из ночи, как огненные острова, всплывали заправки. И снова леса, снег, редкие встречные вспышки.

– Когда была девочкой, всё время хотела танцевать. Чуть останусь одна и танцую. Ночью снилось, что танцую. Я слушала музыку Чайковского «Времена года» и танцевала «Март», огненную синеву в голых вершинах. Танцевала «Апрель» с капающими голубыми сосульками. «Май» с цветущими яблонями. «Январь» с воем ветра в печной трубе и лисьим следом в замерзшем саду. Я мечтаю о балете, где смогу танцевать любовь, смерть, воскрешение, бессмертие. Я верю, у меня будет такой балет.

Ядринцев выслушивал её маленькие тайны. Делился своими. Они складывали тайны в общую копилку. Там копилась их общая жизнь.

Он рассказал ей, как поймал в Африке первую бабочку и был искусан огромными чёрными муравьями. Сравнил этих муравьев с Ушацем. Поведал, как в Башкирии экскаватор грыз стальными зубами меловую гору, и он выхватывал из-под железного ковша окаменелые раковины, отпечатки водорослей, оттиск зубатой рыбы, след таинственного морского цветка. Он хотел объяснить ей искусство дизайна, когда нагромождение враждующих между собой механизмов прикосновением художника обретает внутренний мир и гармонию, и лепесток ревущей турбины становится лепестком цветка.

Часы летели в дороге. Они делились воспоминаниями, словно надеялись вспомнить такое, что касалось их обоих.

– Мне кажется, если изобретатель машины будет созерцать танцующую балерину, его изобретение обретёт совершенство, – Ядринцев вспоминал её недавний неистовый танец, похожий на синий вихрь, и то мгновение, когда мир на долю секунды обрёл восхитительное совершенство.

– Если изобретатель, или прорицатель, или философ будут созерцать танец великой балерины, им откроется будущее, прекрасное или ужасное.

– Когда я созерцал твой танец, мне открылось прекрасное будущее.

– Когда последний царь Николай созерцал танец балерины Матильды, ему открылось ужасное будущее.

– В танцах таинственные образы, загадочные письмена. Их нужно разгадывать.

– Русский старовер Щукин собирал картины французов. Заказал Матиссу написать хоровод. Матисс написал свой знаменитый хоровод. Алые танцоры под синим небом на зелёном лугу ведут хоровод. Матисс хотел изобразить новое счастливое человечество. Картина была написана за несколько лет до ужасной войны, чудовищной революции. Окровавленные танцоры танцуют танец погибели. Хоровод, как кровавое колесо, в котором человечество подверглось колесованию.

– Ты так чувствуешь Матисса?

– Это великая и ужасная картина. Когда я приезжаю в Петербург, я иду в Эрмитаж и долго смотрю на неё. Мне кажется, танцоры опять закружились в страшном хороводе. С них содрали кожу, они окровавленные. Их танец предвещает ужасное!

Ядринцев видел её огорченное лицо. Фонари налетали и меркли, лицо загоралось и гасло. Стрелка на циферблате коснулась красной отметки. Бак был пуст. Ядринцев свернул на заправку, полыхнувшую из лесов оранжевым заревом. С заправки, мигая красными габаритами, отъезжал одинокий автомобиль. Ядринцев подогнал машину к бензоколонке. Заправщик в толстых одеждах с серебристыми отражателями вставил пистолет в горловину бака. Ирина осталась в машине. Ядринцев пошёл в кассу оплачивать бензин.

В помещении было ярко, тепло. На полках теснились канистры с маслом, флаконы очистителей, дезодоранты, коробки, банки, – всё цветастое, манящее. Машина нуждалась в косметике. Ядринцев вдруг почувствовал стремительно бегущее время. В этом безлюдном озарённом пространстве, где он случайно оказался, проходят неповторимые драгоценные минуты его жизни, которые он не может сберечь, унести с собой, повторить. Эти минуты промчатся, унесут с собой обожание, нежность, чудесную женщину, сидящую в салоне автомобиля, всё, ещё не случившееся, ожидавшее их будущее. Минуты промчатся и унесут с собой Ирину, он выйдет, и машина пуста, Ирины не стало, её не было, её никогда не будет.

Ядринцев испугался, остро пережил потерю. Заплатил за бензин и вышел на мороз. Ирина стояла у машины, разминаясь, пританцовывала. Ни на минуту не переставала быть танцовщицей.

Бензин шелестел в баке. Цифры падали в счётчике. Заправщик в капюшоне отпустил пистолет, сутуло застыл. Казалось, он спит стоя.

– Как жизнь? – спросил Ядринцев, желая разбудить заправщика.

– Доживаем, – глухо ответил тот и не шевельнулся.

– Местный? – Ядринцев озирался, видя пустую дорогу, идущую сквозь безлюдные леса.

– Не отсюда.

– Откуда?

– С Донбасса.

– А там чего не живёшь?

– Там жить нельзя. Кто жил, поубивали. А кто убежал, как я, здесь доживаем.

– Неужели так плохо?

– Всё разбомбили. Ни дома, ни сада. А они всё кидают, кидают. Людям и собакам крышка.

– Сочувствую, – недавние секунды драгоценного счастья превратились в беспомощное ожидание, когда перестанет шелестеть в баке, замрут под стеклом цифры. Можно уехать от несчастного человека, в несчастье которого виноват Ядринцев.

– Чего мне сочувствовать! Ты мне войска пришли! Россия войска не шлёт, ждёт, когда от Донбасса угольная пыль полетит. «Защитим Донбасс!» «Своих не бросаем»! Брехня! Бросила нас Россия. Лучше бы не спасала, целее были бы. Спасает так, что скоро народу не останется. Я тебе что скажу. Если хохлов не остановите, они сюда придут. Ихние танки буду заправлять!

Заправщик повернулся к Ядринцеву. Из-под капюшона смотрели больные глаза. Среди чёрных ямин щёк криво торчал нос.

Заправщик вынул пистолет из бака. Безнадёжно махнул рукой, на которой блеснула лента отражателя. Кинул пистолет в замок колонки.

– Давай, счастливой дороги.

Ядринцев молча вёл машину. Ирина слышала разговор и молчала. Чужое несчастье налетело на них и не отстало в исчезающей череде фонарей.

На приборной панели светились циферблаты. Шоссе озарялось и гасло. Они неслись в чересполосице света и мглы.

Ядринцеву казалось, машину ведёт автопилот. Маршрут занесён в неведомую память. Помечено начало пути – та белизна, плеснувшая из-под синего шёлка. Африканская лазурная бабочка. Нежно-синий тувинский цветок. Гостиница «Сафмар» с бешеным Ушацем. Туманное, парящее в зареве слово «Галактика». Печальный заправщик. И это непрерывное мелькание путеводных огней. Они ведут не в Петербург, не в гостиницу «Гельвеция», а дальше, в не наступившее время. Оно властно влечёт, готовит ошеломляющее, небывалое.

– У меня в последнее время такое предчувствие, что скоро случится что-то огромное, великолепное. Я жду его много лет, а оно не наступает. Копится, как гроза, с громом, блеском, ливнем. Хочу, чтобы загремело, засверкало. Чтобы меня окатили воды небесные, – Ядринцев хотел, чтобы повторилось то чудесное, что явилось в московской метели у волшебного храма. Своим появлением, своим восхитительным танцем она наполнила его жизнь. Его творчество, его размышления, его философия обретут долгожданную полноту.

– А я чувствую, в будущем всех ждёт огромное несчастье. Косматое злобное чудище. Оно ещё невидимо, залегает в зарослях, в тростниках. Положило косматую башку на лапы, высматривает маленькими кровавыми глазками. Вот-вот прыгнет. Я его вижу в снах. На нём клочковатая шерсть, розовое, лишенное меха человечье лицо. От него пахнет горелой резиной. Оно прыгает мне на грудь, и я ночами кричу. Там, у собора, оно приняло вид громилы с золотым зубом и ножом.

– Приедем в Петербург, пойдём в Казанский собор, помолимся, чтобы чудище так и осталось лежать в тростниках.

Начинало робко светать. В серой мгле отчетливей заострились чёрные ели. Синяя заря просачивалась сквозь зубчатые верхи. Появились алые нити. Морозная красная заря всплывала из лесов.

– Доброе утро, – Ядринцев обнял Ирину, и они, прижавшись друг к другу, мчались на зарю.

Машин стало больше. Появились рекламные щиты. Леса расступались, в стороне возникали посёлки.

Задымились трубы, город надвинулся, разом их проглотил. Они залипли в утреннем потоке машин. Мелькнуло золото храма, белые колонны дворца. Невский проспект великолепно засверкал, зачернели толпой тротуары, прошумел громадный Казанский собор. В белой шапке поверх треуголки возник и пропал Барклай де Толли. Они свернули с проспекта, остановились у гостиницы «Гельвеция», излюбленное место московской артистической богемы, совершавшей наезды в Петербург. Ядринцев бросил на стоянке машину, и они с Ириной оказались в уютном номере с широченной кроватью. Не спускаясь к завтраку, рухнули. Обнимая Ирину, засыпая, Ядринцев видел мелькание ёлок, мерцающую крахмальную скатерть дороги.