Разъезжая по городу, Ушац видел красочные рекламные щиты. В концертном зале «Галактика» ожидалось представление рок-оперы «Хождение в огонь». Голубая танцовщица летела среди языков пламени. Танцовщицей была Ирина. Ушац направил машину к «Галактике».

В стороне от Кольцевой дороги высилось здание, напоминавшее огромную рыбу с отточенным плавником. Рыба отливала перламутром, сверкала звёздной чешуей. На фасаде волновался от ветра громадный холст с голубой танцовщицей. Казалось, танцовщица трепещет среди дышащего пламени. Ушац смотрел на танцовщицу, и нестерпимая боль, жаркая ненависть слепили его. Он хотел раздуть пламя, чтобы оно поглотило плясунью. «Сгоришь! Сгоришь!» – он дул на пламя, и от его дыхания пламя сжирало холст.

Он уловил в её полете тот чудесный и сладостный поворот плеча, который так взволновал его в злосчастный вечер у Лазуритова, откуда повелись его несчастье. Он думал о Лазуритове, который скрывался в Дохе, в отеле «Голден океан». Ушац хотел, чтобы тот сгорел вместе с голубой танцовщицей. «Сгоришь! Сгоришь!»

Виктор Львович Лазуритов в чудесном настроении покидал отель, направляясь на встречу с представителями компании «Аль Джазира», с которой заключал крупный рекламный контракт. Предстояли переговоры, подписание документов, деловой ужин. «Аль Джазира» прислала за ним машину, и он в легком костюме, с глянцевым черепом вышел из лифта и скользнул по сияющему, как лёд, полу к ресепшен, где его ожидали представители «Аль Джазиры». Два высоких араба, одинаковые, как братья, белоснежно улыбаясь, устремились к нему.

– Господин Лазуритов? Пожалуйста, в машину.

Один араб любезно придержал хрустальную карусель дверей, пропуская Лазуритова. Другой побежал вперёд, к машине, стоящей на пандусе.

– Прошу, господин Лазуритов! – араб распахнул дверцу, и Лазуритов, опалённый слепящим жаром, нырнул в прохладный душистый сумрак салона. И тут же мускулистые твёрдые плечи сжали его с обеих сторон, рот больно залепили скотчем, и он пробовал мычать. Тёмное, горбоносое лицо надвинулось на него, и араб, сверкнув белоснежно зубами, произнёс:

– Господин Лазуритов, вам бы лучше затихнуть, – и твёрдое, железное уперлось ему в ребро. Водитель в белой панаме, не оглядываясь, вёл машину. Лазуритов не видел его лица. Машина катила по городу, среди мерцающих кристаллов, хрустальных сосудов, разноцветных стеклянных скульптур. За городом шоссе вело вдоль моря, по заливу плыл медлительный танкер с огромными сферами, похожими на пузыри. Шоссе увело от моря, и теперь кругом тянулась пепельная раскалённая пустошь с гулявшими, закрученными в жгуты, пыльными смерчами, которые приближались к обочине, заглядывали в машину, рассматривали Лазуритова и отставали.

Серая пустошь стала желтеть, перед машиной поднялся огромный песчаный бархан, за ним другой, и Аравийская пустыня покатила свои жёлтые пески, над которыми горело бесцветное расплавленное небо. Машина свернула с шоссе и углубилась в пустыню, увязая в песке. Шофёр остановил машину, вышел и спустил из баллонов воздух. Машина осела на плоские сплющенные покрышки и пошла шлёпать по песку, удаляясь в пустыню. На вершине песчаной горы встала.

– Господин Лазуритов, выходите.

Его рывком выдрали из салона. Ровный жар раскалённого пекла прижёг его безволосую голову, ноздри мгновенно высохли, и воздух, сухой и горячий, обжигал носоглотку. Лазуритов сделал шаг, но стал утопать в песке. Шёлковый песок был, как жидкость, затягивал в глубину. Араб крепкими, как клещи, руками сжал его плечи. Другой ловко, быстро стал обматывать его руки и ноги клейкой лентой. Это была ловкость продавца, пакующего покупку. Лазуритов стоял, спелёнатый по рукам и ногам, солнце жгло его сквозь одежду, стопы чувствовали сквозь подошвы нестерпимый жар. Арабы достали лопаты и стали копать песок. Копали яму, песок осыпался, они вынуждены были копать широко, ямину с пологими спусками. Лазуритов мычал, извивался, глядя, как шёлковые языки песка сливаются в яму. Арабы сильными взмахами вышвыривали песок. Водитель в панаме стоял спиной, и Лазуритов не видел его лица. Яма напоминала небольшой кратер. Араб схватил Лазуритова за плечо и стянул в яму. Вслед за ними слился язык песка. Арабы в две лопаты засыпали яму. Швыряли в грудь Лазуритову раскалённый песок. Лазуритов извивался, как винт, песок поглощал его до колен, до груди, до плеч. Скоро из песка торчала одна безволосая голова, на которой, как на целлулоиде, сияло солнце.

Водитель в панаме подошёл, присел. Лазуритов увидел его лицо. Из-под панамы смотрели голубые глаза. Он сильным рывком сорвал со рта Лазуритова скотч. Тот открыл рот, жадно хватал воздух. Водитель в панаме по-русски произнёс:

– Это тебе, сука, от тех солдат, которых ты замучил насмерть, – и швырнул в Лазуритова горсть песка.

Лазуритов чувствовал страшную резь в глазах, скрип песка на зубах. Кричал:

– Вы ошиблись! Не имеете права! Меня будут искать!

Слышал, как за спиной заурчал мотор, и машина, чавкая пустыми покрышками, удалилась.

Некоторое время Лазуритов продолжал кричать. Из глаз текли слёзы. Песчинки резали слизистую оболочку. Его крик превратился в сиплое сухое дыхание. Он выдыхал огонь, как шипящая паяльная лампа. Солнце жгло череп, и мозг закипал. Перед ним плясали фиолетовые вензеля. Голова разбухала. Под черепом дрожала огромная распухшая жила. Голова звенела, как кастрюля с бурлящим кипятком. Он увидел, как над песками пролетела фиолетовая танцовщица. Пески взорвались, и всё погасло. На его мёртвой голове появились волдыри, кожа слезала с обгорелых носа и скул.

Солнце ушло за пески, среди золотого остывающего бархана торчали останки Лазуритова. Ночью приползли большие чёрные муравьи, облепили голову и обгладывали мякоть. Через день из песка торчал голый череп с лоскутьями изъеденной кожи. В нём, спасаясь от солнца, поселился большой чёрный жук.

«Чтоб ты сгорел!» – думал Ушац, отъезжая от концертного зала «Галактика».

Среди дня ему позвонили:

– Леонид Семёнович, Вас беспокоит Шариф Усулов.

– Кто, простите?

– Шариф Усулов. Вам говорил обо мне Артур Витальевич Наседкин.

– Но ведь Артур Витальевич…

– Да, да, это большое несчастье! Но он, я знаю, хотел, чтобы мы повидались.

Ушац молчал. Он видел Наседкина за ресторанным столиком с картой восточных блюд и огромный клубок огня, поглотивший того. Мёртвый, растерзанный, Наседкин из огненного клубка отдавал приказы, и Ушац подчинялся им, доносившимся с того света.

– Я готов повидаться. Где?

– Приезжайте ко мне в институт. В моём кабинете никто нам не помешает.

Кабинет Шарифа Усулова помещался в Институте стран Азии и Африки. Хозяином оказался молодой любезный таджик в элегантном костюме и косоворотке, какую носят не ведающие галстуков иранцы. Его тонкие смуглые пальцы украшал литой металлический перстень с витиеватым арабским вензелем. На стене висела персидская миниатюра с изображением царской охоты и картина Рериха с Гималаями и буддийским монахом.

– Да, ужасная гибель! Война переносится с поля боя в жилища, в рестораны, в концертные залы. Это большая утрата. Артур Витальевич был настоящий русский мыслитель, видящий Россию вне имперской парадигмы. – Усулов усаживал Ушаца за миниатюрный столик, инкрустированный разноцветными бусинами. Ставил стеклянные стаканчики, блюдо с восточными сладостями. Наливал из фарфорового, с журавлиной шеей, чайника зелёный чай.

Наблюдая, как золотистая струя из журавлиного клюва наполняет стеклянный, похожий на цветок, стаканчик, Ушац хотел понять, что связывало Наседкина и Усулова, если и теперь, после взрыва в ресторане «Аль Нахам» между ними сохранилась связь.

– Мы познакомились с Артуром Витальевичем в Аркаиме в день летнего солнцестояния, – Усулов угадал мысль Ушаца, и тот изумился его проницательности. – Вы бывали в Аркаиме, Леонид Семёнович?

– Признаться, я мало что о нём слышал. Он где-то на Южном Урале? Капище солнцепоклонников?

– Это была чудесная летняя ночь, – Усулов, с тонким носом на красивом смуглом лице, тёмными, влажными глазами персидского царевича, взиравшего с миниатюры, одаривал Ушаца воспоминаниями. Он был не похож на унылых таджиков, скребущих лопатами и мётлами московские дворы. – Мы шли по ночной дороге к волшебной горе Шаманке. У нас на плечах были одеяла, они казались хламидами богомольцев. С нами по дороге во тьме шло множество людей. Казалось, это идут древние, вставшие из могил, племена и народы. Мы дошли до волшебной горы, когда голубел рассвет. Поднимались по круче, и, когда достигли вершины, занималась заря, алая, по всему горизонту. Множество людей усеяло склон горы лицом к востоку, ожидая восход солнца. Солнце ходило у горизонта и не вставало. В реке пламенела заря. Все тысячи сидящих на горе людей молчали, как птицы встречая солнце. Когда оно показалось на горизонте, и хлынул свет, вся гора ахнула. Зазвучали песнопения, молитвы, стихи. Суры Корана, «Отче наш», стихи из «Авесты», строфы Риг Веды. Мы с Артуром Витальевичем возносили молитвы солнцу. Мы были детьми солнца, были солнечные братья. Теперь, когда случилось несчастье в Катаре, я потерял брата. Но верю, что, если попаду в день солнцестояния на волшебную гору Шаманку, встречу Артура Витальевича, и он прочитает стих из «Авесты», где славится богиня зари, – лицо Усулова молитвенно сияло, словно он видел чудесное, божественное.

Ушаца восхитил его рассказ. То была мистерия, была метафора, была сказочная иллюзия, позволявшая управлять солнцем, ходом светил, управлять мирозданием. Аркаим был святилищем, откуда просветлённые люди, подобные Наседкину, могли управлять мирозданием.

– Аркаим волшебное место. Как бы мне хотелось там побывать и встретить Артура Витальевича! – Ушац верил в божественную тайну Аркаима, хотел к ней приобщиться. – Мечтаю побывать там и поцеловать эту священную землю.

– Эта земля воистину священна, – Усулов принимал Ушаца в братство солнцепоклонников. – Аркаим – это матка. Земля Аркаима, оплодотворённая солнцем, совершила чудесное деторождение. Здесь родился великий пранарод, от которого повелись все другие народы. Пранарод переполнил чашу Аркаима и излился потоками. Один хлынул в Индию, создав великую цивилизацию Махабхараты. Другой поток хлынул в Иран и создал цивилизацию Авесты. Третий поток ушёл на запад, в Европу, и породил все созвездие европейских народов. Кто владеет Аркаимом, тот владеет народами мира. Россия владеет Аркаимом, и она владеет народами мира.

Ушац благоговел. Рождалась мистерия. Царь мира восседал на троне Аркаима. К нему на поклон шли цари народов. Царь Аркаима давал им наказы, и те, исполняя повеления, правили народами. Этой мистерией угадывался приход нового Повелителя мира, который смирял горделивых правителей, и человечество обретало желанное единство, единое мировое царство со столицей в Аркаиме.

– Артур Витальевич видел роль России, как собирательницы народов мира, но не на основе имперской гегемонии, а на основе религиозного братства. Богом для людей служит солнце, одинаковое на всех континентах, для всех культур, прославленное во все языках, в том числе и в русских. «Мороз и солнце, день чудесный». Этот стих Пушкин написал в Аркаиме.

– Да, да, – соглашался Ушац. – Пушкин! В Аркаиме!

– Мы, таджики, говорим на фарси. Мы персы. Наша Родина – Аркаим. Наша Родина – Россия. Таджики тянутся в Россию не потому, что ищут работу дворников в русских подворотнях. Их влечёт в Россию общая для них и для русских прародина, Аркаим. Это понимал Артур Витальевич Наседкин, сын солнца, и не понимает Кирилл Кириллович Ахмутов, сын лунного света. Он не любит таджиков, устраивает облавы, гонит, как диких зверей, изгоняет вон. Мы обсуждали с Артуром Витальевичем план. Хотим организовать мирные выступления таджиков в Москве, провозгласить Россию своей Родиной, требовать для таджиков равных с русскими прав. Артур Витальевич просил меня связаться с вами и испросить совета.

– В чём совет? – Ушацу хотелось фантазировать, мечтать о священной мистерии Аркаима. Он не желал опускаться в скучную тему уличных манифестаций.

– Вы знаток культурной жизни Москвы. Знаете, где собираются мыслящие люди России, интеллигенция, способная понимать смыслы. Где мы сможет выйти с плакатами, чтобы заявить о себе? В театре? В музее? На выставке? Где мы будем услышаны?

Ушац смотрел на персидскую миниатюру. Молодой шах верхом на скакуне пускал стрелу в оленя. Смотрел на волшебные вершины Гималаев, где Рерих искал Шамбалу, нашёл, но утаил от людей. Вдруг вспомнил огромный дышащий холст на фасад концертного зала «Галактики», голубую танцовщицу, парящую в небесах.

– Советую совершить ваше действо в «Галактике». Там предстоит показ оперы «Хождение в огонь». Будет русская патриотическая элита, быть может, сам Президент.

– «Галактика»? Это где?

– За Кольцевой дорогой.

– Я могу осмотреть это место?

Ушацу показалось, что на утонченном лице Усулова, на его переносице между пушистых бровей появилась и тут же исчезла пульсирующая тёмная жилка. В этой тёмной жилке пряталось потаённое, запретное и опасное, всплыло и тут же пропало.

– Вы бы могли, Леонид Семёнович, указать расположение зала? – в вопросе послышалось принуждение. Оно исходило не от Усулова, а от Наседкина. Тот продолжал приказывать с того света.

– Конечно, – Ушац был готов подчиниться приказу.

– Прямо сейчас?

– Извольте. Располагайте мной. Ведь нас породнил Аркаим.

– Я забыл вам сказать. В могильниках Аркаима находят скелеты. В глазницах черепов лежат голубые кристаллы горного хрусталя. Луч солнца, проходя сквозь кристалл, преломляется, меняет свое направление. Соединяет надземный мир с подземным. Позволяет усопшим видеть всё, что совершается на земле.

Ушац понял, что усопший Артур Витальевич Наседкин общается с Усуловым через кристалл горного хрусталя.

Ушац посадил в машину Усулова, и они покатили по Кольцевой дороге к «Галактике». Они проезжали мимо рынка «Садовод». Усулов попросил остановиться. Рынок шелестел, шевелился, небо над ним было жёлтого горчичного цвета.

– Одну минуточку, Леонид Семёнович. Я приглашу двух наших активистов. Они готовят плакаты, подбирают группы демонстрантов.

Усулов достал мобильник и властно, на своём языке, произнёс несколько требовательных фраз. К машине подошли двое. Ушац узнал обоих. Два брата разбойного вида, что совершили похищение Ирины. К нему придвинулось коричневое, с расплющенным носом лицо. Из раздвинутых губ сиял золотой зуб. По щеке пролёг длинный шрам. Узкие глаза весело и зло блестели.

– Здравствуй, хозяин. Опять есть работа?

Усулов грубо его перебил.

– Леонид Семёнович, прихватим с собой активистов. Пусть осмотрят «Галактику».

Тяжёлое, опасное, не имеющее имени дохнуло на Ушаца. Ему следовало извиниться, сослаться на занятость, освободиться от неприятных попутчиков и укатить. Но власть усопшего Наседкина сохранялась. По лучу, пропущенному сквозь горный хрусталь Аркаима, Наседкин посылал приказы.

– Садитесь, поместимся.

Все уселись в машину и катили в гремящем сверкающем желобе Кольцевой дороги. В стороне появилось лазурное, усыпанное звёздами здание «Галактики». На фасаде летела голубая балерина. Над ней была начертана надпись: «Хождение в огонь». Ушац вновь испытал мучительное обожание и слепящую ненависть. «Сгори!» – посулил он летящей танцовщице.

– Леонид Семёнович, мы немного погуляем с ребятами. Был рад знакомству, – Усулов протянул Ушацу руку. Пожимая тонкие смуглые пальцы, Ушац почувствовал прикосновение металлического перстня с арабским иероглифом.

Отъезжая от «Галактики», Ушац поймал разбойный весёлый взгляд таджика, блеск золотого зуба. Он решил, что следует позвонить полковнику Морковину и доложить об опасной встрече. Но передумал. «Сгори!» – гнал машину в Москву.