Вечером, в концертном зале «Галактика», давалось представление рок-оперы «Хождение в огонь». Ирина уехала из дома раньше, на репетицию перед началом спектакля. Ядринцев собирался приехать позже. Утром Ирина в домашнем халате, с влажными, пропущенными сквозь гребень волосами, вышла к Ядринцеву, и он залюбовался её босыми стопами, в которых таилась упругая легкость танца.

– Мне снился сон, – она проходила мимо, и он поймал её душистую, чуть влажную руку и поцеловал.

– Какой сон, милая?

– Будто я нахожусь в помещении. Оно просторное, с деревянными стенами, но совершенно пустое. Ни окон, ни дверей, ни стола, ни кровати. Только деревянные стены и прямые углы. Снаружи ко мне рвутся люди. Стены глухие, но я вижу их лица. Мама в её сером платье с чудесным кружевным воротником. Школьная учительница, у неё был маленький нос, похожий на клювик, и мы звали её «наседка». Батюшка, который меня исповедовал в детстве, и я в слезах призналась, что стянула из буфета соевую конфету. Мальчик с нашего двора, он по-детски влюбился в меня, и я заставляла его доставать из лужи мой мячик. Множество других людей, хороших и дурных, даже ужасных. Все рвутся ко мне, но стены не пускают. Мне так одиноко, так грустно, так печально.

– Я разгадал твой сон, – он продолжал целовать её руку. – Тебя ожидает сегодня триумф, и они хотят приобщиться к твоему триумфу. Но художник в минуты творчества остаётся один. Ему не нужны даже самые близкие. Кончится спектакль, и тебе будут тесно от людей, от букетов, от поздравлений.

Днём Ядринцеву позвонил директор Балтийского завода Илья Захарович Волобуев. Ядринцев узнал его по глухому стариковскому голосу. Но теперь из этого голоса исчезла болезненная сиплость, звучали бодрые рокоты.

– Через две недели спускаем ледокол на воду. Приглашаю вас, Иван Степанович. Будут все, кто спасал и строил ледокол и теперь отправляет его в плавание. Историческое событие, Иван Степанович. Как вы любите говорить – «Ледокол русской истории».

– Поздравляю, Илья Захарович. Вы и есть ледокол русской истории. Приеду и услышу, как вы ударите в рынду.

– Все, кто строил ледокол, ударят в рынду.

– А вам отзовутся все колокола Санкт-Петербурга!

Ближе к вечеру позвонил отец:

– Собираюсь слушать оперу. Когда я в последний раз слушал оперу? Ты уехал в Африку ловить своих бабочек, а мы с твоей матерью отправились слушать оперу «Князь Игорь». Мать по этому случаю подарила мне малиновый галстук. Я его теперь отыскал и надену. Будто наша мама тоже будет в зале и порадуется за тебя, сынок.

День прошёл в телефонных звонках. Было празднично, тревожно, радостно. Ближе к вечеру Ядринцев надел белоснежную рубашку, парадный костюм, положил в карман талисман – зелёный камушек, взятый со склонов Хибин. Сел в машину и отправился в «Галактику».

В тёплом московском сумраке Кольцевая дорога шипела, искрила, как точильное колесо, сыпала сверкающие ворохи. «Галактика» казалась огромной голубой глыбой льда. Летели серебряные звёзды. Среди них и среди радуг танцевала воздушная плясунья. На обширной автомобильной стоянке было тесно. Подъезжали машины, выходили люди и шли все в одну сторону, к голубой громаде концертного зала. Ядринцев смотрел на людей. Все были нарядны, взволнованны. Текли вечерние туалеты, плыли букеты. Ядринцева обогнала группа молодых военных. Ловкие, подвижные, в ладной пятнистой форме, с крестами на груди, они явились с поля боя. Прошли две медленные, укутанные в чёрное, женщины, молодая и старая. Держали друг друга под руки, не давая упасть. Проследовал священник, бурно развевая рясу.

Ядринцеву всё это казалось чудесным. Люди отложили насущные заботы, отменили деловые встречи, оставили домашние застолья и явились, чтобы услышать оперу. Ожидали найти в ней отклик на свои чаяния, покончить с мучительным неведением, изнурительным непониманием. Среди лукавого правдоподобия узнать правду. Люди шли не развлекаться, а познавать, причащаться, были богомольцы.

Обнялись с Лоскутовым. Тот был облачен в бархатный, с костяными пуговицами, пиджак, у горла красовался шёлковый артистический бант, в петлице сверкал крохотный бриллиантовый саксофон, – приз международного фестиваля.

– Ваня, здесь столько телекамер, будто это Кремлёвский дворец. Мне намекали, должен приехать Президент. В ложу никого не пускают, берегут для высокого гостя. Полно охраны. По залу ходили с овчарками.

– Что скажешь, если с тобой заговорит Президент?

– Онемею.

– Ты же мастер тостов, Антоша.

– Тосты будут после спектакля. Костоньянц приглашает всю трупу на банкет. Будет кормить экзотической рыбой, пойманной у берегов Антарктиды, и фруктами африканских лесов.

– Ты выглядишь, как фрукт африканских лесов.

Перед входом, окружённый молодыми людьми, стоял публицист Узоров. Ядринцев помнил его язвительное выступление в отеле «Гельвеция», красный камзол, серебряные шпоры, пиратскую повязку на глазу. Ходил слух, что Узоров уехал из страны и влился в хор хулителей России, исходя ядом и ненависть. Но нет, он остался в России и пришёл на премьеру в «Галактику».

– Господа, мне это вручили, как ценителю русской музыки, – Узоров показывал пригласительный билет, на котором танцевала голубая плясунья. – Все русские оперы – это вой волков под осенней луной. Все русские балеты – это танцы с костылями. Вы знаете, я ценитель всего ужасного. Я пришёл, чтобы насладиться ужасным! – Узоров извлёк золотую зажигалку, поднёс к пригласительному билету и поджёг. Плотная бумага медленно горела, съедая голубую балерину.

Ядринцев миновал ряды охраны, прошёл сквозь рамку металлоискателя и оказался в зрительном зале.

Концертный зал наполнялся. Ряды красных кресел занимали зрители. Искали места, толпились в проходах. Зал дышал, шумел пчелиным гулом. Люстры, напоминавшие скользящих рыбин, туманились от дыханий. Ядринцев занял место в десятом ряду, поодаль от сцены, полагая, отсюда увидеть всю композицию танцев, их орнамент. Он будет любоваться Ириной во все мгновения её полетов. Рядом, по одну сторону, сидела немолодая дама с взволнованными глазами, по виду, библиотекарь или учитель. По другую руку крепкий, уверенный господин, быть может, средней руки чиновник. Зал наполнился, стихли стуки, возгласы, все смотрели на сцену, просторную, пустую, озарённую матовым светом.

Люди доверчиво распахнули души, ожидая откровения. Опера была даром, ещё неведомым, который они наивно и доверчиво ждали. Они прослушают оперу, восхитятся, ужаснутся, обольются слезами, исполнятся обожания, гнева, любви, и случится преображение. Они уйдут озарённые, как уходят из церкви после пасхальной службы. Так чувствовал Ядринцев, озирая притихший зал, глядя на пустую сцену, готовую наполнится волшебными танцами и песнопениями.

Люстры под потолком меркли, словно жемчужные рыбы уплывали в глубины. Стало темно, непроглядно. На сцене появилась одинокая свеча. Белое пламя текло ввысь. Голос, будто с небес, произнёс:

– Опера «Хождение в огонь» посвящается павшим в боях во время Специальной военной операции. Вечная память героям!

Зал поднялся из кресел. Стучал метроном. Горела свеча. Ядринцев смотрел на свечу, и его душа текла вслед за пламенем, возносилась, летела над полями, где лежали неубранные, с мёртвыми глазами, солдаты, танкисты бежали в рыжий дом, пушка искала их среди фиолетовых флоксов и «золотых шаров, мученики в вышиванках висели на узорных столбах, и тот капитан под маскировочной сеткой, который уже убит, и майор с картой Киева под мигающей лампой, и русский святой Николай с последней сигаретой во рту, и все безвестные, о ком рыдают женщины по русским селеньям, и его дед, лежащий в сталинградской степи, и младенец, накрытый жёлтой соломой, и все, кто ещё погибнет на этой войне, и на будущих войнах, и был убит на прежних, и он сам, живущий после смерти, кому дарована жизнь, чтобы он помянул всех усопших.

Свеча горела, и Ядринцев в слёзном поминовении молился за всех, кто кружил вокруг горящей свечи. Он и сам был свечой.

Свеча угасла. Люди опустились в кресла, полные благоговения. Сцена медленно озарялась.

Певец, одинокий странник, неизвестный поэт читал нараспев.

«Весь этот опыт с кровью и слезами я никому на свете не отдам. Я смерть встречал с открытыми глазами, закрыв глаза убитым городам».

И хлынул свет, пылающий, солнечный. Сцену наполнили певцы и танцоры в белоснежных одеяниях. Кружили, взлетали, струились по земле, сходились в хоровод, мчались в безумном плясе и вновь рассыпались, каждый в своём безудержном танце. Среди белоснежных танцоров появилась Ирина. Вылетела в плещущем платье цвета небесной лазури. Её подхватил воздушный поток, и она парила, как аист, раскрыв руки. Её помчал налетевший вихрь, и она кружила, как попавшая в бурю птица. Она металась по сцене, спасаясь от жгучих молний, которые гнались за ней, а она уклонялась. Ядринцев обожал её, любовался, боялся, что её унесёт, стремился к ней, целовал её плечи, шею, лицо. Хор громогласно, могуче, будто хлынул ливень, запел: «Донбасс, Донбасс, неистовый звонарь, грохочущий на башне вечевой! Донбасс, Донбасс, божественный фонарь, сияющий над бездной мировой!»

Это была ода Донбассу, которую Ядринцев услышал в ночи. Стих, принесённый божественным вестником. Послание, которое направил ему младенец, задыхаясь в горящих развалинах. Ядринцев шептал вслед за хором, повторяя огненные слова: «Донбасс, Донбасс, избавлен от оков, в разрывах мин и грохоте гранат! Донбасс, Донбасс, пусти меня в окоп и в руки дай потёртый автомат!»

На сцену вбежали два танцора в чёрном, закружили среди белых одежд. Сжимали автоматы. Донбасс внял мольбам и вложил им в руки автоматы. Это был прекрасный режиссёрский ход, который отсутствовал в прежней постановке.

Чёрные танцоры водили автоматами, на стволах трепетали красные огоньки. Сквозь шумную музыку слышались трески. Ядринцев оценил находку Лоскутова, сумевшего вплести выстрелы в музыку.

Автоматчики водили стволами, певцы и танцоры валились на сцену. Ирина продолжала танец, взлетела, воздев руки, и рухнула, как подстреленная влёт.

Автоматчики направили стволы в зал и били очередями по рядам, вышибая людей из кресел.

Сидящая рядом дама дёрнулась, желая вскочить, и сползла с кресла, шлёпая губами. Ядринцев услышал чмоканье пули, попавшей в живое тело. Ошеломленно, с ужасающей ясностью понял, что совершается убийство.

Убийцы под бравурную музыку ворвались на сцену и убили голубую плясунью – его Ирину. Он слышал истошный вой, в рядах закипала обезумевшая толпа, валила к выходу.

Автоматчики, побросав автоматы, кидали в зал тёмные комья, которые взрывались в толпе, брызгали огнём.

Огонь попадал на стены, струился ввысь. Стены жарко горели, толпа шарахалась, сдавливалась в тёмную толщу. Победная музыка гремела, Ядринцев продирался на сцену, а на него валила толпа, сминала, а он прорывался на сцену, где синело платье танцовщицы.

По ступенькам вскочил на сцену. Лежали, головами в разные стороны, раскинув руки, согнув ноги, подстреленные артисты.

В ярком синем платье, с белизной голой шеи, лежала Ирина. Ядринцев кинулся к ней и моментальным взглядом ухватил исчезающее за кулисы лицо – оскаленный рот, золотой зуб, свирепые кабаньи глаза.

Подскочил к Ирине. «Я здесь, я здесь!» Побежал пальцами по лицу, голой шее. Под руками разливалось горячее, липкое. «Я здесь, я здесь!» Глаза её были раскрыты, не мигали. На груди, на синем платье расплывалось чёрное пятно. «Я здесь, я здесь!». Ядринцев поддел её тело, приподнял. Голова на длинной шее откинулась, голые руки повисли. Он держал её на руках. На озаренной сцене в белых одеждах лежали певцы и танцоры. На белом яркими пятнами краснела кровь, валялись брошенные автоматы. Играла победная музыка. В зале ревела толпа. По стенам к потолку струились жаркие змеи. Падал липкий огонь. Ядринцев держал на руках Ирину, повторяя: «Я здесь, я здесь!»

Половина зала была пустой. В красных креслах застряли убитые. В другой половине клубилось варево. Выход был один, его залепило, толпа давила, пробивала пробку. На полу в проходе лежали затоптанные.

Ядринцев нес на руках Ирину, и нога наступала на мягкое. Её голова откинулась, глаза открыты. Горели стены, с потолка падали липкие хлопья пластмассы. Пахло ядами.

Тело Ирины мешало смотреть под ноги. Он обходил затоптанных, иногда на них наступал. Священник лежал навзничь, вместо лица краснела жижа, окруженная слипшейся бородой. На раздавленной груди блестел крест.

Молодая женщина в вечернем платье уткнулась лицом в пол. Её голая спина была стёсана каблуками, уродливо торчали лопатки.

Ядринцев увидел публициста Узорова. Его оскаленный рот хохотал. Зубы, прикусили язык, были красные от крови. Ладонь превратилась в красную лепёшку.

Открыли еще два выхода. Толпа утекала из зала. Ядринцев задыхался от ядов. Началось помрачение. С потолка упал на голову ком горящей пластмассы. Щеку обожгло, волосы горели. «Я здесь, я здесь!» – повторял он, борясь с помрачением. Говорил не Ирине, а другому, кто поместил его в горящий мир, пролил на голову адский огонь, положил на руки драгоценную женщину, обрекая на вечное, невесть за какие вины, страдание.

Он вынес Ирину из зала. Разбегались во все стороны люди. Мерцали повсюду полицейские вспышки. С воем подкатывали красные пожарные машины. Скорая помощь подлетела и встала. Санитары приняли из его рук Ирину, уложили на носилки. Он остался стоять с руками, обнимавшими пустоту. Страшно, с хлюпающим треском, горела «Галактика». Дымились его волосы, пузырились ожоги, и не было сил понять, в чём грех его пребывания на земле, за что он был так страшно наказан.