Ирина Велиникина проснулась ночью, чувствуя на голом плече чужую мужскую руку, которая принадлежала тому, кто душно обнимал её, закрывал ей рот жадными губами, не отпускал от себя, шептал бессмысленное, а потом отшатнулся, исчез. Теперь его рука лежала на её плече. Всё, что она помнила о нём, это имя «Иван», и чудесное, золотое, перламутровое, осыпанное метелью, как клумба цветов под снегопадом. Ирина осторожно сняла с плеча руку – тяжёлую, тёплую, безвольную – уложила её рядом на одеяло и глядела в темноту, стараясь вспомнить комнату, где вчера сидела, замёрзшая, под торшером. Сейчас в комнате было темно, неясно мерцало окно или зеркало. Она угадала стеклянную коробку с бабочками. Их расцветка была неразличима, все бабочки казались чёрными. Ирина смотрела на чёрных бабочек, слышала дыхание мужчины. Ей хотелось проследить события, которые привели её в незнакомый дом, где она оказалась рядом с едва знакомым мужчиной и теперь смотрит на чёрных бабочек.

Событием, откуда она повела исчисление, был утренний душ в номере отеля «Сафмар». Она стояла под тёплым душем, смывая шампунь. Подумала, что если нырнуть в одну из тонких водяных струек, проникнуть в хромированное, брызгающее водой блюдце, пронестись сквозь бесчисленные трубы, то можно слиться со всей мировой водой. С озёрами, реками, океанами, с ливнями и подземными ключами, и стать водой мира, безымянной, необъятной. В ванную вошёл Ушац в белом махровом халате и смотрел, как она, подняв локоть, омывает себя. Ей было неприятно его появление, неприятен взгляд чёрных ищущих глаз, прервавших мысль о мировой воде. Она поставила ногу на край ванны, желая выйти из-под душа. Ушац наклонился и поцеловал стопу.

– Иродиада, тебе не больно?

– Зови меня Ира.

Ей не нравилось, когда он называл её библейским именем. Он чувствовал её недовольство и продолжал называть Иродиадой. Накануне она поскользнулась и подвернула ногу. Ушац тревожился, сможет ли она танцевать на ночной вечеринке у Костоньянца, который обещал дать деньги на мюзикл «Исход». И Ушац, целуя ногу, думал о мюзикле и Костоньянце. Он снял мохнатое полотенце, накинул на неё и отирал ей плечи, грудь, спину. Она чувствовала его властные прикосновения, хотела уклониться, но не решилась.

– Иродиада, позавтракаем в номере или спустимся в ресторан?

– Не называй меня Иродиада.

– Не буду, Иродиада.

Они завтракали в номере. На блюде сочились розовые доли грейпфрута, медовый полумесяц дыни, алое, с чёрными семенами, полукружье арбуза. Ирина глотала горькую душистую мякоть грейпфрута и всё той же мимолетной мыслью вообразила сад в южном солнце, дерево с розовыми и золотыми плодами.

– У меня просьба, – Ушац хлюпающими глотками пил кофе, проливал, оставляя на халате коричневые пятна, Ирине был неприятен жадно хлюпающий звук и неряшливость Ушаца. – Сегодня днем будешь танцевать в Музее современного искусства.

– Но мой вывих? Мне ночью танцевать у Костоньянца!

– Танцуй вполсилы. Я позвал людей. Мне нужен твой танец, – Ушац нежно, а потом больно сжал её руку, и она почувствовала исходящую от него слепую нетерпеливую силу, принуждавшую подчиниться. В Ушаце скапливалась удушающая сила, и он избавлялся от неё во время многолюдных презентаций. Сила изливалась тёмной огненной лавой. Танец, её голые ноги и плечи побуждали к этому бурному извержению.

– Что за презентация?

– Так, один мой знакомый дизайнер. Ничего особенного.

Зубы Ушаца сочно вонзились в алую арбузную гущу, на халат пролился сок и просыпались чёрные семечки.

В музее она увидела странное изделие, на которое ей предстояло подняться и танцевать. Изделие напоминало шалаш или стог сена, или колымагу, и она боялась, что сооружение рассыплется во время танца. Было много некрасивых и даже уродливых людей, похожих на птиц, рыб, собак и кошек своими ртами, глазами, носами, нелепых, как само изделие. Среди некрасивых людей находился автор изделия. Она старалась его угадать среди пёсьих и кошачьих носов, рыбьих глаз и птичьих клювов. Ей стало тяжело среди зверинца и захотелось уйти. Она пошла к дверям, но Ушац догнал и вернул.

– Не делай глупости! Устал от твоих капризов!

Она осталась, привыкнув подчиняться, тяготясь его гнётом, но не в силах противиться. Он заманил её в мучительную кабалу, удерживал обещанием чудесного сказочного мюзикла и выставлял напоказ на ночных вечеринках и модных презентациях.

Она уныло внимала пустопорожним суждениям, мнимым восторгам. Начинала болеть голова, пока не возник полный неуклюжий музыкант с кожаным футляром. В его руках появился серебряный инструмент. Музыкант стал его целовать. Полилась чудесная сладость, как медовый сок волшебных плодов с райского дерева, что померещилось ей в утреннем номере отеля «Сафмар».

Музыкант, целуя инструмент, стал невесомый, всплыл к потолку, летал, перевёртывался. Она, закрыв глаза, летала вместе с ним, ныряла в глубины, возносилась к высотам, пока Ушац не разбудил её сердитым окликом.

– Танцуй!

Она подбежала к берестяному изделию, взлетела на вершину и уже в полёте сбросила туфли. Босыми стопами тронула дощатую опору. Подпрыгнула и больше не касалась помоста. Её закружило, вихрь подхватил подол синего платья, расплескал волосы, и она, танцуя, не искала опоры, обрела невесомость. Музыка кружила её. Она следовала за музыкой, угадывала её переливы, ещё не прозвучавшие всплески, обгоняла музыку, влекла за собой, и музыкант предвосхищал её взлеты и круженья. Она танцевала с наслаждением, упоённо, балетные па, испанскую тарантеллу, безумный рок-н-ролл, а потом взорвалась неистовым танцем, раскалённым, безумным. Ощутила такое счастье, такое озарение, что полюбила всех, кто смотрел её танец, и всех, кто его не видел, но знал, что в морозной Москве танцует любящая прекрасная танцовщица.

Она задохнулась, сбежала с помоста, подхватила туфли и, босая, выбежала из зала, а музыка гналась за ней, хотела обнять и поцеловать на прощанье.

На фуршете люди жадно жевали, чокались. Казалось, они дождались, ради чего явились в музей. Ушац принимал поздравления, хохотал, и её раздражал его икающий смех, петушиный клёкот, и хотелось сказать ему обидное, про стариковский смех, про упавший на его пиджак лепесток красной рыбы. К ним подошёл человек и похвалил её танец, поверхностно и несущественно. В похвале не было ничего о её недавнем восторге и озарении.

– Это Иван Ядринцев, создатель «Милого танка», на котором ты танцевала. Ты, Иродиада, настоящий танкист, – Ушац засмеялся, словно икал, и в его голосе появились тирольские фистулы.

– Не называй меня Иродиадой.

– Не буду, Иродиада, – и всё тот же астматический смех.

Ей захотелось уйти.

– Проводите меня, – сказала она человеку.

– Не забудь, Иродиада, вечером у тебя Костоньянц.

В гардеробе она почувствовала, как подававший шубку мужчина задержал на её плечах руки. Она позволила ему это сделать. Она хотела досадить Ушацу, хотела, чтобы тот видел, как её обнимают за плечи. И вся её досада канула, все огорчения забылись, когда после душных залов они оказались в метели, в морозном блеске, среди пылающих, как павлинье перо, реклам. Лицо её спутника, попадая в павлинье перо, становилось золотым, изумрудным, серебряным.

Их круженье в метели среди дворцов, особняков, горящих громад. Сыпало в лицо летучим блеском, мимо летели красные угли, из неба падали волшебные светила. Вдруг открывался янтарный дворец, рубиновая звезда, и всё скрывалось в метели. Её спутник держал её под руку, вёл по сказочной бриллиантовой Москве, был поводырь, и она шла, радостно ему повинуясь. Он уводил её в другую жизнь, в чудесное будущее. Его глаза радостно смотрели на неё из метели, куний воротник его пальто был засыпан снегом. Он говорил ей, она не слушала, знала, что говорит о чём-то прекрасном, и улыбалась, и знала, что он любуется ею.

Каток на Красной площади был великолепен. В звенящей карусели неслись конькобежцы, и ей хотелось танцевать на синем льду волшебный сверкающий танец.

Собор был сказочный. Поводырь привёл её к этому чуду, к волшебной клумбе, где в снегах цвели соцветья райского сада. Он говорил ей необычное, небывалое. Никто не говорил ей такое. Его лицо наклонилось к ней, и он поцеловал её в глаза, и она испуганно поняла, что прогулка завершилась, и ей придётся возвращаться в отель «Сафмар», слушать астматический смех, не сметь сбросить со своей груди толстые ищущие пальцы.

Они медленно спускались к набережной, где млечной рекой текли огни. Прорывая метельный занавес, возникли два злодея, два убийцы, искавшие её, дабы убить. Их явление было ужасно. Они явились из будущего и в этом будущем канули. Её обнимали крепкие объятья, она прижималась к своему защитнику и спасителю, тайно радовалась, что он не может её отпустить. Когда он зажёг торшер и посадил её на диван, и она услышала, как разливается запах корицы и апельсина, она знала, что не уйдёт. Смотрела, как зажигается и гаснет экран телефона, и не отвечала на эти истошные вспышки. Когда он опустился перед ней на колени, взял её замерзшие стопы в ладони, и ладони стали скользить по ногам, коснулись бёдер, она положила руки ему на голову и прижала к груди.

Теперь, проснувшись в ночи, она проследила весь путь от утреннего душа в кафельной ванной отеля до тёмной комнаты чужого дома с коробкой чёрных бабочек.

– Ты проснулась? – голос прозвучал из-за её спины. – Ещё ночь.

– Мне надо идти.

– Куда в такую темень? Все спят.

– В отель можно являться и днём, и ночью.

– Не уходи.

Она не решалась назвать его по имени. Беззвучно произнесла имя, словно пощупала молчащими губами, и только после этого сказала:

– Нет, Иван, мне надо идти.

Кровать колыхнулась. Он встал. Она видела, как он удаляется в темноте. Старалась рассмотреть его плечи, ноги, но он исчез. В коридоре зажёгся свет, мелькнуло голое тело. Она продолжала лежать. Свет из коридора неярко освещал комнату, и теперь она рассмотрела бабочек в стеклянной коробке. Они были неведомых расцветок – зелёные, пурпурные, голубые. Таких она прежде не видела. Он вернулся в сером махровом халате. Стоял босиком. Его волосы намокли после душа. Она рассматривала его лицо. Оно было крепкое, твёрдое, ладное, с едва заметными чертами азиатских степняков или уральцев. Ей показалась в этом лице нежность, вина и смущение.

– Пойдёшь в душ?

– Отвернись.

Она сбросила одеяло, проскользнула мимо него, чуть задев плечом. Стояла под душем, чувствуя, как из сверкающей чаши льётся на неё множество струек. Хотела превратиться в струйку и слиться с мировой водой. Но ей не удалось. Она вышла из-под душа, отёрлась полотенцем, хотела посмотреть на себя в зеркало. Но зеркало запотело. Она тронула пальцем потное стекло и написала «Иван». Обмоталась полотенцем, скрыв грудь, и вышла в комнату. Иван сидел на диване и ждал. Её синее платье было небрежно брошено на спинку кресла, тут же белело бельё.

– Отвернись, я оденусь.

Он отошёл в дальний угол комнаты, где стоял длинный, похожий на верстак стол. Отвернулся и чем-то постукивал. Она быстро, гибко, боясь, что он обернётся, оделась. Огладила себя по бёдрам, скользнула ладонью по волосам, пощупала мочки ушей, желая убедиться, что изумрудные серёжки на месте, и их не придётся искать среди смятых подушек.

– Я сварю кофе.

– Не надо. Вызови такси.

Ей хотелось быстрее уйти и забыть их встречу, отпустить в прошлое, где встреча померкнет, сольётся со множеством мелькнувших встреч, впечатлений, незавершённых, бесплодных, как пустоцветы. И, быть может, через много лет, увидев на ком-нибудь пурпурное платье, вспомнит стеклянную коробку с пурпурной бабочкой.

– Откуда бабочки? У нас такие не водятся, – она спросила без интереса, готовясь услышать и тут же забыть ответ.

– Из Африки.

– Купил?

– Поймал.

– А что за цветы? – она рассматривала висящий под стеклом гербарий. Засохшие, утратившие яркость, нежно-лиловые, розовые, медово-золотые, алые, как чаши, со множеством лепестков, бубенчики, малиновые тюльпаны, багряные пионы, голубые колокольчики, фиолетовые ромашки – цветы произрастали в неведомых лесах, сорваны в лугах других планет, где побывал собиратель гербария. – Откуда эти неведомые цветы?

– Я их сорвал в Туве.

Ирина смотрела на мужчину, который обнимал её ночью и во сне произнёс чьё-то женское имя. Она была готова покинуть этот дом, где ещё витал винный запах корицы и апельсина. Она была готова забыть этот запах, чтобы никогда не узнать, чьё имя прозвучало из уст спящего рядом мужчины. Но эти африканские бабочки и тувинские цветы… Хозяин дома был ловец и собиратель. Его жизнь приоткрылась ей в этих бабочках и цветах. Захотелось больше узнать об этой жизни прежде, чем навсегда покинуть дом.

– А это что за стальной лепесток? – она тронула похожую на лезвие пластину, плавно изогнутую так, словно её лизнул металлический язык.

– Это лопатка турбины новейшего истребителя. Я работал над дизайном самолёта. Эту лопатку до микрона просчитал компьютер, а я лишь совершил последнее дуновение.

– Ты строишь из бересты не только танки, но и самолёты?

– Я строю их, а они строят меня, – он засмеялся. Его смех был рокочущий, бархатный, в нём не слышались астматические всхлипы и тирольская икота.

– А это что? – она всматривалась в картину. Среди голубого, солнечно-золотого, среди бурлящих вихрей и плещущих волн летел луч. Драгоценный, сверкающий, изгибался двумя белоснежными дугами, словно крылья ангела. – Это что? Икона?

– Крымский мост. Я рисовал его, сидя на развалинах генуэзской крепости в Керчи. Он и впрямь, как ангел.

– Ты увидел в железе ангела? – она рассматривала его лицо, которое вчера в метели и в сумраке слабо освещённой комнаты не успела разглядеть. Высокий лоб, выпуклые степные скулы, синие, словно изумлённые, полные тайного восхищения глаза. Его восхищала она или ангельский образ моста? Вчера у ночного собора его восхищала она или клумба небесных цветов?

– Тебе удаётся видеть невидимое.

– Крымский мост – это путь к Русскому чуду, путь к Херсонесу. В Херсонесе князь Владимир опустил стопы в купель, на него пролилась святая вода, и он стал православным прародителем русских царств. Уже тогда был построен Крымский мост из лучей небесного света. От Херсонеса в Россию ведёт световод, по нему в русскую историю изливается свет Херсонеса. Он озаряет наши дворцы и храмы, университеты и погосты. Враги России во все века хотят разрубить световод, отсечь Херсонес от России. Вся русская история – это битва за Херсонес. Битва за Крымский мост.

Сказанное им напоминало короткую проповедь. Она была мало понятна, но понятно было обожание, с каким проповедь произносилась.

– Ты ждёшь, что будет война? Придётся защищать Крымский мост?

– Мост защитит ангел Херсонеса.

Его слова были ей не ясны. Были словами из неведомого писания, которое ей не доводилось читать. Но в его словах была влекущая красота, и хотелось узнать, что ведомо человеку и скрыто от неё.

– Ты строил Крымский мост?

– Только чуть прикоснулся к его крыльям, чтобы они стали ещё воздушнее.

Вчерашнее опьянение вернулось. Ей захотелось оказаться среди его небылиц, заглянуть в его жизнь, питающую небылицы. Чтобы эти небылицы заслонили явь, раздражение, частые слёзы, ощущение бессмысленно тающих дней, заблудшей жизни, куда её заманили и держат в сумерках несбыточных надежд. Ей захотелось чудесных небылиц, населяющих чужую жизнь, и она боялась попроситься в эту жизнь, боялась, что её не пустят.

– Мне пора.

– Куда торопишься?

– Рано утром на «Сапсане» Ушац везёт меня в Петербург.

– Что там?

– Карнавал, на котором мне танцевать.

– Мне тоже в Петербург. Поедем вместе.

– Как ты это себе представляешь?

– Спускаюсь во двор. Щёткой сметаю снег с «мерседеса». Мы садимся и едем в Петербург.

– Так просто?

Она знала эту чудесную, пьянящую грань, когда, станцевав все мыслимые танцы, все болеро, тарантеллы и рок-н-роллы, она приближается к упоительной пустоте, и случается мгновение восторга, восхитительного безрассудства, и её танец не имеет названия, становится ликующим вихрем, с каким душа покидает тело, несётся в небо.

К ней снизошло безрассудство. Она ощутила чудное освобождение, бестелесность. На неё смотрели синие обожающие глаза, и она сказала:

– Согласна!