Кирилл Кириллович Ахмутов пригласил Ядринцева на Старую площадь в Администрацию Президента. Серые, как вулканический пепел, здания тянулись от часовни героев Плевны до Славянской площади. В давние времена здания служили доходными домами, прибежищем малоимущих семейств и временных постояльцев. В поздние годы в зданиях с длинными коридорами и однообразными комнатами разместился Центральный комитет партии. После падения партии её место заняли работники Президентской администрации, среди которых Кирилл Кириллович Ахмутов занимал ведущую должность советника. К нему по длинным пустынным коридорам, вдоль множества одинаковых дверей, шёл Ядринцев, отыскивая указанный кабинет. В коридорах была тишина и безлюдье, но за каждой дверью таилась жизнь, загадочная птица высиживала яйцо. Ядринцев шёл по коридору, читая имена птиц. «Царьков», «Кулыма», «Лапицкий». В приёмной две секретарши шелестели компьютерами, негромко откликались на телефонные перезвоны. И одна из них с любезным безразличием пригласила:

– Иван Степанович, Кирилл Кириллович ждёт вас.

Ахмутов шёл навстречу, радушный, в расстёгнутом пиджаке, с симпатичной земской бородкой, чеховский дачник, встречающий желанного гостя.

– Иван Степанович, спасибо, что откликнулись на моё приглашение, – он приобнял Ядринцева, и тот почувствовал пухлый живот, – а вы похудели, загорели с тех пор, как мы не виделись. Кофе? Чай?

Ахмутов усадил Ядринцева за маленький столик в стороне от длинного, для совещаний. На рабочем столе осталась кипа бумаг, белые, без циферблатов, телефоны и надкусанное белое яблоко.

Принесли душистый чай, вазочку с мёдом, небольшое блюдо с конфетами. Кабинет был просторный, светлый, с прохладным душистым воздухом, какой бывает в утренних березняках. Ядринцев осматривался, нет ли вокруг белых берёз, и не сядет ли на вазочку с медом дачная золотая оса. Над столом висел портрет Президента – строгий, без острой весёлой зоркости на заостренном лице, каким выглядел Президент в других, менее официальных кабинетах. Над книжной полкой висела золотая икона Богородицы.

– Всё вспоминаю вашу замечательную оперу, ваш «милый танк», – Ахмутов закрыл глаза, словно вспоминал вихрь танцоров, синий шёлк танцовщицы, – молодые голоса, чудесные танцоры. И рядом танки, пушки, моторы. Под оперные арии танки шли на эшелон, а с эшелона в бой, – казалось, Ахмутов пригласил Ядринцева, чтобы вместе ещё раз пережить эстетическое наслаждение.

– Быть может, там, на заводе, мы видели рождение новой русской эстетики за пределами театральных залов и бархатных лож. – Ядринцев не верил, что был зван Ахмутовым ради запоздалых восторгов.

– Вот именно, ключевое слово «эстетика»! – казалось, Ахмутов впился в это слово, не отпускал, выжимал из него глубинный, поверх очевидного, смысл. – Это эстетика нового оружия. Оружейная эстетика. Ваша опера – оружие. Вы оружейник, Иван Степанович, – Ахмутов смотрел на Ядринцева радостно, светло, будто сделал открытие. Оно далось ему случайно, в ходе других исследований. Но это побочное открытие оказалось важнейшим. – Вы построили оружие, основанное на эстетических принципах. Вы оружейник, Иван Степанович!

Ядринцев старался упредить мысль Ахмутова. Открытие было сделано случайно. Ахмутов сам был случайностью. Случайно появился в гостинице «Гельвеция», случайно оказался на танковом заводе, случайно услышал рассуждение Ядринцева о Крымском мосте и Ангеле Херсонеса. Эти случайности складывались в закономерность. Этой закономерностью управляла воля. Быть может, воля Ангела Херсонеса.

– Русское оружие лучше оружия Запада. У нас лучшие танки, боевые самолеты, дальние и ближние ракеты, – Ахмутов говорил не от себя, а от имени государства, от имени того, кто смотрел на них со стены из строгой рамы, – но Запад превозмог нас в «оружии магического конструктивизма».

Ядринцев испугался. Все его клеточки возопили, затрепетали, вспомнили чёрные, как жужжащие шмели, глаза, икающий смех, запах муравьиного спирта.

– Суть этого оружия в способности накапливать энергию ненависти, превращать её в магический удар и направлять в сторону противника без электронных систем, радиоволн, дальнобойных ракет. Сверхмощный удар тьмы. Это оружие уже построено, проведены опытные испытания. В Чернобыле состоялось погребение России в радиоактивной могиле. В итоге в России за один день втрое увеличилось число тяжких преступлений. Второе испытание состоялось в украинском поселке Андреевка. Там искусный режиссёр изобразил зверства русских войск. Растерзанные тела, изнасилованные учительницы, повешенные старики. Был сюжет, где пленного русского солдата приковали к подбитому танку и водили вокруг сатанинский хоровод. Сводили человека с ума. После этого тысячи русских в разных городах попали в психиатрические клиники. Такой мишенью станет не отдельный русский, а вся Россия. Оружие «магического конструктивизма» создано для уничтожения России без термоядерной бомбы.

У Ядринцева заныло запястье. Ссадина от наручника вскрылась, и он почувствовал жаркую струйку крови.

– Россию покинуло множество либеральных писателей, музыкантов, артистов. Среди беглецов есть политики, философы, историки. Они ненавидят Россию глубинной, исторической ненавистью. Все они утончённые эстеты, кипят эмоциями, извергают эмоции ненависти. Их собирают воедино, погружают в мистерию. Они доводят себя до исступления, выделяют эмоции тьмы. Так дразнят змей перед тем, как взять у них яд. Слитая в поток ненависть направляется на Россию, и все русские боли, забытые обиды, неулаженные споры, тайные раздоры, все расколы, революции, избиения вспыхивают, и начинается сведение исторических счетов. Красные стреляют в белых, русские в татар, язычники в православных, богатые в бедных, рождённые в не рождённых. Россия сходит с ума, каждая деревня, каждый околоток, каждый город, каждая губерния, каждый народ, каждый язык, каждая изба, каждый чум, каждая сакля, – все берутся за топоры, и начинается лязг между трёх океанов. Враг ступает среди русских трупов и снимает с них кольца и золотые кресты. Это оружие уже создано, испытано, проверено и скоро будет запущено в массовое производство, – Ахмутов больше не походил на чеховского дачника. На лоб легла тяжелая одинокая морщина. Ясные, радушные глаза потемнели, вокруг зрачков появились оранжевые, как у хищной птицы, ободки. Он весь сжался, исчезла полнота, стал сухим, из жил и твёрдых костей. Его бородка, казавшаяся милой, превратилась в металлический клин. Перед Ядринцевым сидел государственный муж в минуту смертельной для государства опасности.

Ядринцеву казалось, что начинается жар, тело под рубахой горело. Он обожжён, облучён. Оружие, о котором говорил Ахмутов, испытали на нём. Он был пленный, кого поместили в адский круг, в смертоносный хоровод Матисса. Все его клетки, нейроны, кровяные тельца сошли с ума, и он выл по-звериному от невыносимых страданий. Теперь, в кабинете Ахмутова, он удерживал в себе этот звериный вой. Ахмутов не замечал его безумного порыва, желания выскочить из кабинета с портретом Президента и иконой Богородицы. Его вновь помещали в чудовищный круг. Хоровод был циклотрон, в котором вращалось его страдание, увеличивалось с каждым витком и выстреливало расплавленной плазмой. Била в отца, в могилу матери, в Ирину, в храм Василия Блаженного, где они целовались, в цветущий луг, по которому она шла босиком, в лесную речку, куда она входила, и у её груди качался цветок белой лилии. На Ядринцеве испытали адское оружие, и теперь он калека, урод, поражён безумием. Ахмутов не замечал его боли.

– Есть оружие ядерное, которое превращает города в пепел. Есть оружие климатическое, ускоряющее таяние льдов в Антарктиде. Есть оружие геофизическое, учиняющее землетрясения. А есть оружие историческое. Оно меняет ход истории. Магический конструктивизм – это историческое оружие. Оно вторгается в глубь русской истории, находит трещины, впивается в эти трещины и обращает историю вспять. Не нужно осыпать Россию термоядерными бомбами. Нужно вторгнуться в глубь русской истории и обратить её вспять. Сегодняшняя Россия пережила великие потрясения и устремилась к величию. «Историческое оружие» меняет вектор русской истории и опрокидывает её обратно к великим потрясениям. Схватка происходит не на поле боя, а в глубинах русской истории… – Ахмутов был проповедник. Две тёмные морщины пересекали его лоб крест-накрест. В глазах цвела синева, какая случается в вершинах апрельских берёз.

Ядринцев не хотел погружаться в глубь русской истории. Он не хотел схватки. Он был калека, непригоден для схватки. Он хотел оказаться на берегу студёного моря, где в подводных течениях ходят серебряные рыбы, на берегу лежат маслянистые ароматные водоросли, летают с алыми клювами красноносики, в старинных избах синеглазые старухи поют протяжные песни про коней и орлов.

– Русская история чудесна, божественна, – голос Ахмутова звенел с амвона, – русская история пасхальная. Она поднимается к величию в своей красе и могуществе и низвергается в пропасть, в смерть, чтобы снова воскреснуть и лететь в небеса. Сегодня мы летим в небеса, омытые слезами и кровью, в рёве танковых двигателей и вдовьих рыданий. Россия воскресла, летит в небеса. Её стараются сбить, срезать, вогнать в могилу. Идёт битва за русскую историю. В этой битве участвуют не только армии и народы, но и всё мироздание. Планеты, звёзды, галактики, травы, цветы. Вселенная трепещет, в ней сражаются ад и рай, демоны и ангелы. Сражается Ангел Херсонеса! – Ахмутов с восхищением смотрел в просторное окно, где сражались ангелы и демоны, чёрный, окутанный дымом ворон падал под ударами светоносного сокола. Ахмутов был ясновидец. Был художник, рисующий на стене храма грандиозную фреску о сотворении и скончании мира.

Ядринцев не хотел в глубь истории, где ангелы сражаются с демонами. Не хотел в церковную фреску, которую пишет грозный живописец. Хотел в снегопад с бесшумными белыми хлопьями, на лесную поляну, где тёплый, дышащий, глазастый стоит коричневый лось.

– Русская история от Бога. Она матушка. Ты матушку возлюби, когда она в шелках, в жемчугах. Возлюби, когда в рубище, босая. Пой ей хвалу, когда она в царском уборе, среди победных знамён. Отирай ей слёзы, омывай израненные ноги во дни поношений. Она Христова. Люби Христа, въезжающего во град на белом осляте, среди цветов, ликований. Люби Христа под бичами, в терновом венце. Люби на кресте и люби в фаворской славе. Вы, Иван Степанович, любите русскую историю. Вы воин Христов. С вами Ангел Херсонеса.

Ядринцеву казалось, он слышит глухие гулы, подземные трясенья. Дрожал недопитый чай в фарфоровой чашечке. Золотая Богородица выпала из фокуса, превратилась в размытое золотое пятно. Президент колыхался в раме, будто порывался выйти. Ахмутов был повелитель, звал Ядринцева в глубины русской истории. Ядринцев не хотел, противился. Противилась его плоть, помнящая истязания. Противился дух, изнемогший в борениях. Он не хотел обратно в историю. Она властно звала. Звали танкисты, погибшие в рыжем доме. Звал комбат, хранивший в полевой сумке карту Киева. Звал русский святой Николай, взорвавший высотку. Звал капитан в окопе под сеткой, хрипящий в рацию. Звал младенец на рыжей соломе, приоткрыв синие губки. Ядринцев заслонялся от танкистов, комбата, младенца кустом малины с солнечными душистыми ягодами, прятал в волшебный куст разбитое лицо.

– Ваша опера, Иван Степанович, оружие русской истории. В ней столько света, радости, воли, столько слёз, вдовьих рыданий, столько молитв и упований, что все её песнопения, арии, псалмы складываются в музыку Русской Победы. Пусть эту музыку услышит Россия, каждый город, каждый дом, каждая семья. Услышат новобранцы, услышат фронтовики, услышат калеки и вдовы. Это гимн Русской Победы. Оперу поставим в самом большом концертном зале. Её покажем России. Вы, Иван Степанович, отправитесь с оперой по русским городам, оборонным заводам, университетам, научным центрам. Оружие русской истории нанесёт поражение оружию магического конструктивизма. Ангел сразит демона. Ясный сокол повергнет черного ворона. Вы согласны, Иван Степанович?

– Да, – сказал тихо Ядринцев.

– Не сомневался, Иван Степанович. Недавно открылся прекрасный концертный зал «Галактика». Там устроим показ. Как знать, может на представление придёт Президент.

– Большая честь, – слабо кивнул Ядринцев.

– Я внимательно смотрел сюжет о событиях в посёлке Андреевка. Тот пленный, прикованный к танку, это были вы, Иван Степанович.