Встреча Ушаца и Наседкина проходила в безлюдном ресторанчике на берегу Днепра. Всё так же сыпалось солнце на бескрайние воды. Скользили нарядные яхты. В зелёных садах скрывались колоннады усадеб. Два суровых истукана с витыми проводками на шеях охраняли вход в ресторан. Наседкин чокнулся с Ушацем и не сразу пригубил золотое шабли. Прислушивался к хрустальному звону.

– Выражаю вам моё восхищение, Леонид Семёнович. Мистерия в Чернобыле была бесподобна. Адская пропасть поглотила Россию, и над ней сомкнулась земля. Акт мистического погребения. Мистерия в Андреевке напоминала античный театр. Хоровод мчался вокруг поверженного чудовища, запечатывал зло. Россия окольцована магическим кругом, из которого ей не вырваться, – Наседкин дерзким кивком отбросил за плечи волну волос, губы жадно пили вино, глаза над хрустальным краем бокала хохотали. Ушац им любовался, хотел ему подражать. Так же дерзко мотнул головой, источал дерзновенное веселье.

– Вас не утомили мои поручения? Вы готовы творить?

– У нас сотворчество, Артур Витальевич. Вы великий творец.

– Мы живём среди изменников и шпионов. Никому нельзя доверять. Вам, Леонид Семёнович, я доверяю больше, чем себе. Подготовлен секретный план. Украинские части прорывают границу России, захватывают приграничный район. Мы высаживаем туда Правительство в изгнании, проводим заседание Правительства национального спасения. Появляется вторая Россия. Эта вторая Россия становится первой. Русские присягают новой власти, Навуходоносор устраняется, и появляется единая Россия под управлением Правительства национального спасения. Уже созданы батальоны вторжения. Батальон «Курск», батальон «Брянск», батальон «Белгород». Создан батальон «Москва». Начало вторжения должно стать мистерией. Вы, Леонид Семёнович, сотворите мистерию. Пусть потомки говорят о вторжении, как о высадке в Нормандии. Вы готовы?

Ушац жадно выпил бокал вина и почувствовал, как хлынуло вдохновение, заволновались глубины его естества, и оттуда, как таинственные рыбы глубин, всплывали образы, стремились слиться в метафору.

– О, это должно быть грандиозно! Наши великие музыканты Макаревич и Гребенщиков на белых ослятях с саксофонами проследуют перед строем бойцов и исполнят марш «Поход на Москву». Наши поэты-изгнанники прочитают стихи о «Священном походе». Примадонна своей воздушной походкой пройдёт вдоль рядов, надевая поверх касок венки из роз. Наши художники и скульпторы слепят из папье-маше громадное изваяние Навуходоносора, и каждый воин, проходя строем, кинет к подножию изваяния горсть соломы. На берегу Днепра загорится огромный факел, и его отражение будет пламенеть на тёмных водах великой реки, и дымящиеся лохмотья уплывут в небытие, – Ушац слышал, как в нём разверзаются недра, из жарких глубин восходят образы, как из первобытных хвощей и папоротников выходят динозавры.

– Поражаюсь вашему воображению, Леонид Семёнович. Вы Босх наших дней. Не хотелось бы вас отвлекать от вашего дерзновенного творчества. Но вы политический художник. Ваше творчество рождает политику, а политика питает творчество. Есть одно поручение… Нет, нет, просьба, с какой я хочу обратиться к вам, Леонид Семёнович.

– Конечно, конечно, Артур Витальевич.

– Вам следует вернуться в Россию.

– В Россию? – Ушац ужаснулся. – Мне нельзя в Россию! Меня схватят, убьют! После Чернобыля, после Андреевки! Они кинут меня в радиоактивную топку. Прикуют к танку и поволокут по московским улицам. Мне нельзя в Россию!

Ястребиные глаза Наседкина пробили рубаху Ушаца, вонзили стальные когти и вырвали сердце. Ушац видел своё вырванное сердце в обрывках аорты, перевитое чёрными венами, пульсирующее, как моллюск. Он не хотел в Россию, ужасался России, он столько раз её убивал, придумывал мучительные казни, что его возвращение в Россию было равносильно возвращению маньяка на место совершённого расчленения.

– Я не могу в Россию, Артур Витальевич!

Сердце, вырванное из груди, сжималось и взбухало в стальных когтях. Из него капала чёрная слизь.

– Леонид Семёнович, вы герой. Ваше искусство – это подвиг. Оно меняет историческое русло. Вы ветер истории. Вы ветер. Вы история. Деяние, которое вам предстоит совершить, есть подвиг.

– Но меня схватят, убьют! – Ушацу был страшен Наседкин. Хотелось сжаться, уменьшиться, превратиться в крошку на скатерти, в невидимую молекулу, в крупицу солнца на днепровской воде, чтобы ястребиные глаза Наседкина не разглядели его, и жуткая птица покружила и улетела.

– Вам ничто не угрожает в России, Леонид Семёнович. В чернобыльской мистерии, в античном театре в Андреевке вас не было видно. Тот пленный танкист погиб от русских снарядов. Вам нечего опасаться, Леонид Семёнович. Но ваша поездка в Россию – это начало новой грандиозной мистерии, – Наседкин тряхнул головой, отбросил на плечи волну тяжёлых волос. Ушацу показалось, что за плечами Наседкина вырастают черные крылья. Лицо начинало светиться пепельным серебром. Он превратился в женщину с голой грудью, в розового фламинго на одной ноге, в лепёшку кактуса, усеянную шипами, в циркуль, в голубой изразец, в лежащую на мясном прилавке коричневую коровью печень. Наседкин претерпел множество превращений и вернулся в застолье тем очаровательным, милым, игривым, каким явился Ушацу впервые на крейсере «Аврора» и влюбил в себя Ушаца.

– Что я должен делать? – пролепетал Ущац, чувствуя, как возвращается его влюблённость.

– Вы должны подготовить мою встречу с Ремом Аркадьевичем Пилевским. В России грядут перемены, Навуходоносор будет устранён. Армия вторжения займет Курск или Брянск и пойдет на Москву. Рем Аркадьевич Пилевский вдохновит оставшихся в России наших друзей. Он безусловный авторитет в деловых, политических, журналистских кругах. Все устали от Навуходоносора. Я хочу обсудить с Ремом Аркадьевичем первые шаги после вступления войск в Москву.

Ушац продолжал ужасаться тем ужасом, какой возникает при долгом созерцании звёздной бездны. Это был ужас предстоящего творчества. Его вовлекали в уличные бои, аресты, допросы, массовые казни. Он будет украшать эшафоты цветами, придумывать наряды для казнимых, заказывать «музыку лязгающих топоров». Его вовлекали в небывалое творчество, уповая на его магический дар, на бесподобное искусство превращать уродливую жизнь в прекрасную смерть.

– Я могу на вас положиться, Леонид Семёнович? Вы подготовите мою встречу с Пилевским? – губы Наседкина любезно упрашивали, а глаза орали, приказывали, безжалостно требовали. – Вы согласны ехать в Россию?

– Да, – чуть слышно ответил Ушац.

– Тогда ещё одна просьба. В Москве к вам обратится господин Раджаб Усулов. Он интеллигентный таджик, работает в Институте стран Азии и Африки.

– Что я должен сделать?

– Ничего. Пусть состоится знакомство двух интеллигентных людей.

Ушац возвращался в Москву через Стамбул, и его приближение к России было изнурительным ожиданием расправы. Он принимал из рук очаровательной стюардессы стакан виски и ждал, что стюардесса набросит ему на запястья наручники. В аэропорту он оглядывался, не появятся ли агенты в чёрных шляпах, стиснут его с боков и поведут в машину с тонированными стёклами. Садясь в такси, он смотрел на широкую спину водителя, стараясь угадать под пиджаком портупею. Он ненавидел Россию за то зло, что ей причинил, и готов был причинять ещё большее зло, чтобы избежать возмездия.

Он встретился с Анной Павловной в небольшом итальянском ресторанчике «Курсиро», где подавали сырую средиземноморскую рыбу. Ушац помнил, как Анна Павловна с несчастным лицом, выполняя его жестокий наказ, держала за хвост мокрого сибаса, несла к хохочущему за соседним столиком господину. Теперь сырое рыбье мясо служило напоминанием Анне Павловне о той жестокой казни.

– Лёнечка, зайчик мой ненаглядный! Вернулся к своей любящей курочке! Курочка так ждала своего зайчика! Курочка ходила в церковь, ставила свечку, чтобы зайчика не обидели злые люди.

– Представляю, как в храм входит курица и несёт в лапе зажжённую свечку. «Чудо о курице»! – захохотал Ушац, глядя в поглупевшее от счастья лицо Анны Павловны.

– На войне такие страсти! Руки, головы отрывают. Смотрю телевизор и плачу. Где там мой зайчик? Вспоминает ли свою курочку? Или его приворожила бойкая хохлушка, и он забыл свою курочку!

– А хохлушки ничего себе, – Ущац следил, как его слова причиняют боль Анне Павловне, и в глазах у неё появляются слезы, – толстенькие попочки у хохлушек. Грудки, как яблочки. Губки, как малинка. Ты ешь, ешь сырую рыбу. От неё с лица экзема сходит. Приложи к лицу сырую рыбу, сразу похорошеешь.

– Лёнечка, я тебе хотела сказать, – Анна Павловна, боясь расплакаться, шмыгала носом, – только ты не пугайся, Лёнечка.

– Что хотела сказать? – он смотрел с отвращением на её большой хлюпающий нос. Этим хлюпающим носом встречала его Россия.

– Только ты не пугайся. У зайчика и у курочки будет ребёночек. Я забеременела, Лёнечка.

Ушац смотрел на её нос, который она прятала в скомканный платочек, и не сразу внял услышанному.

– Я беременна, Лёнечка!

Это показалось забавным. От зайчика и курочки должен родиться пернатый заяц или курица с заячьими ушами. Но потом сообщение о ребёнке уязвило его. В этой немолодой, некрасивой бабе с деревенским лицом таился крохотный Ушац, красавчик с чёрными каплями глаз, сверкающими, как горный хрусталь, с миниатюрными алыми губками, с крохотной горбинкой носа. Эта мысль испугала. Баба родит и будет водить с собой замарашку, повсюду хвастая, что это ребёнок Ушаца. И об этом поведает мерзкая телепередача.

– Избавься от ребёнка. Не время рожать детей. Скоро с неба посыплется много бомб, и они упадут на детские коляски. Я найду хорошего врача.

– Лёнечка, я так хотела ребёночка, но Бог не давал. И вот от тебя получилось. Родим ребёночка, Лёнечка.

– Мы с тобой два нелегала. Наш удел разведка, а не семья.

– Он будет таким прекрасным, красивым. Таким же, как ты, талантливым. Ты полюбишь его!

Ушац хотел сказать ей грубое, оскорбительное, про её дряблые щёки, морщины у глаз, перезрелые груди. Хотел надругаться, залепить ей лицо ломтями скользкой фиолетовой рыбы, чтобы отплевывалась, фыркала, вырывалась, а он хохотал, толкал в её толстые губы скользкую рыбью плоть.

Но вдруг пропал злой хохот. Её некрасивое заплаканное лицо показалось спасительным. Округлые щёки, беспомощные мягкие губы, преданные, с выцветшей синевой глаза. Она была той, кто спрячет его, заслонит. Он укроется в ней от беспощадной России. Россия станет искать его, чтобы покарать за совершённые злодеяния, но увидит это русское бабье лицо и отступит. Россия не найдёт его в ней, потому что она и есть Россия.

Эта мысль была избавительной. В ней, в её русском чреве прорастало вброшенное иудейское семя, и в их рождённом сыне сольются две стихии, единые при сотворении мира, разделённые Бог весть за какие вины, чинившие друг другу множество бед и страданий, но теперь, перед скончанием мира, вновь обретшие единство. Он и Анна Павловна, зачавшая от Ушаца плод, возвращают долгожданное, завещанное Богом единство.

Мысль была грандиозной, библейской. Он, уронив своё семя в лоно Анны Павловны, приближал скончание мира, в котором две великие стихии слились в гармонии.

Анна Павловна спрятала платочек, смотрела на Ушаца умоляющими влажными глазами, и в этих коровьих глазах было столько кротости, мольбы, надежды на благо, на чудо, что Ушац испытал к Анне Павловне нежность, вину перед ней, желание приласкать. Он протянул к ней руку, коснулся волос, стал гладить. Она перехватила его руку губами, целовала. Он не отнимал руку, чувствуя её поцелуи, её дышащие коровьи губы.

– Миленький, Лёнечка, давай убежим. Ну их всех! Мирзоева с его собачьими свадьбами, Артура Витальевича Наседкина с его хохлами. Никакие мы не нелегалы. Мы муж и жена, и у нас скоро будет ребёночек.

– Куда же мы убежим? Что станем делать?

– Уедем в мой родной городок Мещовск под Калугу. Бедненький, тихий, Богом забытый. Там у меня родня, помогут с работой. Хоть в школу учительницей, хоть в магазин торговать. Ты в дом культуры, в кружок рисования. Город у нас хоть и махонький, но знаменитый. «Город двух цариц». Отсюда Иван Грозный в жены Евдокию Лопухину взял. Есть колокольня с часами, двести лет ходят, не останавливаются. Старичок часовщик поднимается на колокольню, заводит часы. Когда он умрёт, ты станешь часовщиком.

– Как же мы с тобой станем жить? Ведь я даже фамилии твоей не знаю.

– Лопухина.

– Царица моя! – Ушац верил в избавление. Видел пред собой ту, для которой он ненаглядный, кому он приносит счастье. И видя её счастье, был счастлив. Любил её, верил в своё преображение.

Он вёл свой шелестящий душистый «Ауди» по Цветному бульвару к Трубной. Тротуары полнились пешеходами. У Центрального рынка цветочницы торговали розовыми и алыми георгинами. На фасаде цирка красовался прыгающий в огненное кольцо тигр. Ушац с удовольствием рассматривал летнюю, перегретую на солнце Москву. После свидания с Анной Павловной, царицей, Москва казалась радушной, влекущий. И вдруг, среди пешеходов он увидел Ядринцева. Это был несомненно он. Его лицо, в которое недавно бил кулаком Ушац, его стать, неторопливая твёрдая поступь. Нет, это был не Ядринцев. Тот был мёртв. Ушац сам заталкивал его в шкаф с деревянной совой, на солнечной площади под узорным фонарем, на котором качался висельник в вышиванке. Снаряды рвали ночь на окраинах Андреевки, и утром, перед наступлением русских, не было окраины, не было шкафа с деревянной совой, только чёрные рытвины. Но нет, Ядринцев был жив. Был свидетель его злодеяний, был его проклятьем, его карой. Возник однажды в его жизни, как помеха, как горе, как ненавистная преграда, которую он устранил, но она, угодная Богу, вновь народилась. Значит, Ушац был неугоден Богу. Но, быть может, видение Ядринцева было помрачением?

Ушац домчался до Трубной, развернул машину, вновь вернулся к Садовой, свернул на Цветной бульвар, мимо Центрального рынка с георгинами, мимо цирка с прыгающими тиграми. Катил вдоль тротуара, стараясь увидеть Ядринцева. Его не было. Его скрыла толпа. Толпа, укрывшая Ядринцева, была страшна Ушацу. Москва была страшна. Россия страшна и ненавистна. Спасаясь от ненавистной России, Ушац, «двойной агент», искал спасения у полковника Всеволода Петровича Морковина.

Конспиративная квартира в Свиблово была всё так же уныла, но вместо кладбищенской розочки в вазочке стоял сочный алый георгин, подобный тем, что продавались у Центрального рынка. Появление георгина породило в Ушаца цепную реакцию страхов и подозрений. Полковник Морковин побывал у Центрального рынка, встречался с Ядринцевым, и теперь Ядринцев и полковник были заодно.

– Соскучился без вас, Леонид Семёнович, – полковник, посмеиваясь, усаживал Ушаца, и тот не знал, был ли смешок полковника дружелюбным, или в нём таилось зловещее издевательство. – Мне вас не хватало, Леонид Семёнович.

– Мы сроднились, Всеволод Петрович. – Это могло показаться ответным издевательством или искренним признанием. – Мне нелегко даётся разлука с вами.

– Я волновался за вас, Леонид Семёнович, – в словах полковника звучала искренняя тревога, и Ушац, чуткий ко всякой лжи, понял, что его опасения по поводу георгина и Центрального рынка напрасны, всплеск измученного воображения. – Вы были среди врагов. Но я знал, что вы живы-здоровы. Ваше представление в Чернобыле великолепно. Но трехглавый шестирукий Пушкин это все-таки чересчур. Не всякое русское сердце выдержит такое, – Морковин прижал ладонь к груди и закрыл глаза, показывая, как тяжело ему далось зрелище чернобыльского погребения.

– Но вы приказали мне приблизиться к Наседкину. Не было иного способа. Теперь я близок к нему, как никто. К тому же у меня теперь прекрасные отношения с Правительством в изгнании.

– Отличная работа, Леонид Семёнович. Чернобыльская чертовщина – неизбежные издержки работы.

– С вами приятно иметь дело, Всеволод Петрович, – с лёгким высокомерием заметил Ущац.

– Остаётся надеяться, что скоро Правительство в изгнании предстанет перед судом. И тогда вам, Леонид Семёнович, предстоит оформить судебный процесс в духе «эстетики магического конструктивизма».

– Прекрасно, что в нашей разведке есть такие тонкие эстеты, как вы, Всеволод Петрович.

Ушац смотрел на простецкое домашнее лицо Морковина с рыхлым носом и чёрной крупой на лбу и не верил, что этот стареющий мямля являлся ему в облике голливудской звезды, с внешностью английского аристократа, вхожего в Виндзорский дворец.

Красный георгин на столе пламенел, дышал, думал, прозревал, заглядывал в душу Ушацу, в его ум, память. Изобличал Ушаца, «двойного агента». Знал о зверствах в Андрееве, об избиении Ядринцева, о секретном задании Наседкина, о том религиозном обожании, что испытывал Ушац к Наседкину, к его чёрным кудрям, серебряному лику, ветру в огромных огненных крыльях, к «ветру истории».

«Я ветер истории! Я ветер!» – повторял Ушац неслышно, глядя на алые лепестки георгина, страшась разоблачения.

– Ветер, – прошептал он.

– Разве? – изумился Коровин, поглядев в окно. – Мне казалось, тихо и солнечно.

– Я пришёл говорить не о погоде, – упреждал своё разоблачение Ушац, – мне не до светских пустяков. Вы можете там, на приёмах в Виндзорском замке, говорить о погоде. Здесь же речь о судьбе государства Российского! – Ушац строго укорял соратника в легкомыслии.

– Конечно, конечно! – испугался Морковин. – Я не хотел о пустяках. Хотя погода прекрасная. Люблю конец лета. Эти георгины – прощальный цветок лета.

– Наседкин сказал, что готовится заговор. Ну, я не знаю, какой. Всяко бывало, Вы знаете. Такова русская история. Ветер русской истории. Не думайте, что я столь наивен, что отождествляю себя с ветром русской истории. Впрочем, как знать. Наседкин просил организовать ему встречу с Пилевским. Ну, где-нибудь, не в Москве, не в Киеве. Хотя есть прелестный ресторанчик на берегу Днепра. Солнце, разлив, и эти два истукана с проводками в затылках. Но не об этом. Где-нибудь, в нейтральной стране, ну хоть в Катаре. Обсудить положение дел. Положение русских дел. Взбодрить оппозицию. Она не дремлет, нет. Она очень сильна. Повсюду, и в Кремле, за правым плечом Президента, и за левым. Пусть посмотрит направо и увидит врага. Посмотрит налево и увидит врага. Посмотрит в небо и не найдёт Бога. Посмотрит в землю и увидит свою могилу. Но это образ, не более. Это метафора. Вы верите в силу метафоры, Всеволод Петрович? Чувствуете «ветер истории»?

– Да, да, чувствую, Леонид Семёнович. Вы настоящий разведчик. Жертвуете малым, чтобы снискать большое. Обсудим встречу Наседкина и Пилевского.