Восхитительна была опера на танковом заводе. Слёзы, поцелуи, объятья. Ужасно было мгновение, когда она танцевала на танковой башне и стала падать, умирать в полёте, а он подхватил её взглядом, вернул в полёт. Она танцевала среди грохотов, свистов, огненных, летящих в неё снарядов, и он отворачивал от неё снаряды, не давал упасть, продлевал полёт. Он выносил её на руках из невской промоины, выхватывал из кровавого хоровода Матисса. Он спасал, целил, дарил малиновый тувинский пион, алую африканскую бабочку, называл ненаглядной, женой, звал в деревушку у озера, где смиренный батюшка в поношенной ряске обвенчает их в сельской церкви. И исчез, канул, убежал из-под венца, бросил одну среди летящих огней и снарядов.

Ирина думала о Ядринцеве, роптала, боялась, молилась, звала. Жила одна в его большой квартире в Хамовниках, бродила среди предметов, которые вдруг отвернулись, смотрели на неё с укоризной.

Несколько раз он звонил ей. Однажды в дороге, рассказывал, какую прекрасную реку он проезжает и какой симпатичный старый полковник зовёт его на чаепитье в соседнее купе. Другой раз рассказывая, как целовал красное полковое знамя и какие славные танкисты в его экипаже. Последний раз звонил, рассказывая о майоре, хранящим карту Киева, и как он мечтает пройти с майором по Крещатику и полюбоваться Днепром. Звонки прекратились. Бесстрастный голос извещал, что номер абонента находится вне сети. Где находится номер абонента? Где абонент? Где Ядринцев? Его тёплые сильные руки, его лицо с чертами степного кочевника, его тихий голос сказителя, когда он рассказывал ей о плывущем в море олене?

Её мучили страхи, одолевали дурные предчувствия. Она знала, что ему худо, он погибает. Ему нужна её помощь. Звонила Лоскутову, нет ли известий о Ядринцеве. Звонила директору танкового завода Костромину. Тот сказал, что дурных известий нет. Танк с заводским номером 2614 прибыл в часть и направлен в район боевых действий. Она старалась представить этот район. Взрывы, огни, множество бегущих людей. Среди них Ядринцев, он падает, и люди, не замечая, бегут мимо, а он лежит, умирая, и никто не склонится над ним, никто не вынесет на руках из района боевых действий.

Она стремилась к нему на помощь, искала на поле боя среди множества убитых солдат. Бинтовала раны, останавливала кровь, не давала умереть. Как и он не давал ей умереть. Подходила к застёкленному гербарию тувинских цветов, находила сухой, потерявший цвет дикий пион, марьино коренье, припадала губами. Сухие лепестки оживали, наполнялись влагой, становились алыми, малиновыми, пурпурными. Волшебный цветок вырастал на поле боя у его изголовья, и кровь унималась, рана затягивалась. Она подходила к коробке с африканскими бабочками, отыскивала среди них алую, с крыльями, похожими на алебарду. Целовала бабочку сквозь стекло, и она летела в горячем африканском ветре, а он, страстный, лёгкий, мчался за ней прочь с поля боя, от чёрных воронок и убитых солдат.

Она доставала из шкафа его пиджак, надевала и ходила по дому. Ей казалось, он обнимает её, она чувствует тепло его плеч, мускулы рук, груди.

Звонок директора Костромина застал её, когда она раскладывала на столе его старые галстуки, воображая, какие красивые подушки получатся из этих галстуков, и они с Ядринцевым будут лежать на этих подушках, пить лёгкое вино, и он станет рассказывать, на какие праздники, спектакли, приёмы он повязывал эти галстуки.

– Ирина, вы просили известить вас, если будут новости. Новости горькие. Танк, заводской номер 2614, получил повреждения в бою. Восстановлению не подлежит.

– А люди? А Ядринцев?

– Экипаж погиб. О судьбе Ивана Степановича ничего не известно.

– Он погиб?

– Ничего не известно. Командующий округом запрашивает информацию. Скоро станет известно. Я извещу.

Она смотрела на пёстрые галстуки, и они были тёмные. Тёмными были бабочки, цветы, окно, полное дневного света. Тьма сквозь солнечное окно лилась в дом. Ядринцев был убит, растерзан, превращён в ничто. Только сияющие, обожающие глаза, но их нет. Только жадные целующие губы, но их нет. Только обещанное, ожидаемое, чудесное будущее, но оно не случится. Тьма, которую он изгнал, не исчезла, а притаилась и ждала, когда он умрёт. И теперь хлынула. Ирина осталась одна, окружённая тьмой.

Ужасное известие её оглушило. Ей казалось, она холодеет, из неё уходит тепло. Она замерзала, как замерзает путник в глухой степи. Она хотела замёрзнуть. Не хотела возвращаться во тьму. Хотела к нему. И страстно, жарко, молитвенно отвергла известие, отринула тьму. Она требовала вернуть любимого, выхватывала его из тьмы. Она не знала ни одной молитвы, не ходила в церковь. Бог был для неё теплом, светящимся облаком над головой, рядом, за спиной, в душе, в сердце. Она могла коснуться его рукой, внести в него свои руки, как вносила их в солнечное пятно. Бог представлялся ей желтком, окружённым белком. Казался яйцом, из которого появился мир, появилась она. И теперь, борясь с тьмой, она молилась теплу, молилась светлому облаку, молилась желтку в яйце.

«Господи, он жив! Он жив! Сделай так, чтобы он был жив!» – она не отрицала случившуюся смерть, она молилась о воскрешении.

Ирина пошла в церковь, тут же, в Хамовниках. Чудесная, расписная, алая, зелёная, золотая, церковь была сказочная, как терем из оперы «Золотой петушок», как пряник, расписной сундучок, хохломская игрушка. Церковь была тёплой, в ней обитало светлое облако, она была, как пасхальное яйцо.

У входа на земле сидели нищие, бранились, ссорились. При появлении Ирины сделали несчастные лица, заныли, запричитали, потянули из тряпья одинаковые цепкие руки.

В храме был золотистый сумрак, пусто, несколько прихожан застыли у иконостаса. Старушка, похожая на шерстяной клубочек, снимала с подсвечников огарки, тушила не догоревшие свечки, собирала в мешочек. Ирина стояла среди сладкого сумрака. Множество ликов смотрело на неё из золочёного иконостаса, из деревянных киотов. Она не знала, к кому обратиться с молитвой, кто из них Бог. Кто поможет любимому человеку, пропавшему на ужасной войне. Кто поможет ему воскреснуть. Кто лучше других поймёт её горе, её страстное боренье, в котором ей одной не победить, и нужна неземная помощь. Она оглядывалась, у кого просить помощи. У стены стоял высокий деревянный киот. В нём Богородица в малиновом одеянии с хрупкими золотыми звёздами, в золотом венце. Открыла навстречу Ирине ладони с тонкими перстами, смотрела тёмными, ждущими глазами. Ирина хотела вспомнить молитву, хотела обратиться к Богородице с жаркими, слёзными просьбами. Не находила слов. И, не найдя, она стала танцевать, как в детстве танцевала перед забытой иконой. Она танцевала свою любовь, своё будущее счастье, своё беспредельное обожание Богородицы, знающей горе Ирины, знающей, что в безвестной степи лежит её милый, любимый, и божественный вдох, божественное дуновение способны его воскресить. Она танцевала перед иконой умоляющий танец. Прихожане обернулись, смотрели на неё. Старушка, собиравшая огарки, ахнула:

– Богохульница! Пошла прочь!

Из алтаря вышел батюшка, в светлом подряснике, в золотой епитрахили, остановил старушку.

– Не мешай. Она молится Богородице.

Теперь, в госпитале, она сидела в ногах у Ядринцева и следила, как слезится капельница, солнечная капель бежит по трубке в его голую руку. И его лицо, тёмное, худое, с коричневыми скулами, заостренным подбородком и носом, смотрит на неё с белой подушки. Она держала его за щиколотку, сжимала, боясь, что он убежит, и она его не пускала.

– Я не знаю ни одной молитвы. Танцевала перед Богородицей, умоляла, чтобы тебя сберегла. Было сумрачно, Богородица смотрела строго, осуждала. И вдруг я почувствовала, как от неё полилось тепло. Она улыбнулась.

Ирина смотрела на Ядринцева, как на воскрешённого, ниспосланного по молитвам. Она сотворила его заново из пепла, огня и дыма. Теперь он – её творение. Он её чадо, она ему мать, а им обоим мать – Богородица.

– Она тебя услыхала. Там был шкаф, как гроб. На нём сова, злая, глазастая. Я был погребён заживо. Колотился, стучал. Богородица открыла гроб, и я вышел. Пойдём в церковь, положим перед Богородицей букет роз.

– Я так по тебе тосковала. Надевала твои пиджаки. Мне казалось, ты меня обнимаешь. Чувствуешь моё тепло.

– Там была ужасная ночь. Я был голый, в ночной степи. Хотелось спать. Не мог, дрожал от холода. Прилёг на охапку травы и вдруг согрелся. Это ты носила мой пиджак и согрела меня.

– Думала о тебе поминутно. Во сне, наяву. Стояла под душем, и вдруг ты пришёл, встал рядом. Я видела, как вода блестит на твоем плече.

– Это была «мировая вода». Я лежал в ручье, превратился в ручей, в реку, в море, стал «мировой водой». «Мировая вода» нас с тобой омывала.

– Там, где ты был, убивают, мучают, беспощадно, жестоко. Я молилась, пусть тот, кто хотел тебя убить, сжалится, вспомнит, что у него есть мать, что он был маленьким, его любили, растили, и он перестанет убивать.

Она видела его изнурённое лицо, беспомощную руку, куда убегали солнечные капли. Провожала каждую каплю бессловесной молитвой. В нём была хворь. В его лице исчезли ясность, воля, светлая убежденность. Ему довелось пережить ужасное, близкую смерть, быть может, побывать по ту сторону смерти. И теперь ясность, воля, светлая вера станут медленно к нему возвращаться с каждой солнечной каплей, с каждой её молитвой.

– Я лежал в степи. Ко мне прилетел «летающий глаз». Он выследил меня и прилетел убить. Я знал, что сейчас умру. Не умолял, не бежал. Не было воли. Я сдался. Был готов исчезнуть. Но «летающий глаз» повисел надо мной и скрылся, – Ядринцев помнил дрон, мохнатые лапки, трепет винтов, стеклянный глазок, коробок взрывчатки. Помнил своё безволие, готовность умереть. Все его клетки, частицы, все кровяные тельца не противились, были готовы исчезнуть. Невидимый враг, управлявший дроном, отыскал его в степи и не убил. Все клетки, частицы врага, все кровяные тельца дрогнули, и он не нажал на спуск.

– Тогда, на Урале, мне подарили букет роз. Мы сидели с тобой в гостинице. Ты любовался букетом. Одна роза упала на пол. Ты поцеловал меня и ушёл. Сказал, что скоро вернёшься. Я ждала. Букет увезла в Москву. Он увял, а тебя всё нет. Где ты был?

– Не сейчас, не теперь. Когда-нибудь в старости.

– В тебя стреляли? Ты стрелял? На тебя падали бомбы?

– На меня падали яблоки.

– Какие яблоки?

– Там был сад. Под яблонями синие тени. Ветки отяжелели от плодов и гнулись к земле. Я лежал под яблоней, и на меня падали спелые яблоки.

– Где такой сад?

– Помнишь, я тебе говорил, что мы живём на берегу истории, вне её? Я побывал внутри истории.

– Там очень страшно?

– Не хочу туда возвращаться. Не хочу возвращаться внутрь истории.

– Не пущу тебя внутрь истории.

Она крепче сжала его щиколотку, словно боялась, что он ускользнёт от неё в глубь истории.

Он не хотел ускользать. Вёл её туда, где горячий солнечный луг, сверкают травы, пахнет мёдом. Она срывает ромашки и колокольчики, лиловые горошки и пахучие кашки, золотой зверобой и белый тысячелистник. Вокруг гудят шмели, сшибаются стеклянные стрекозы, мелькают голубянки и червонцы. Он отыскал в траве красную, тяжелую от спелости ягоду, подносит ей на ладони, и она губами хватает с ладони ягоду. Её глаза отражают перламутровый луг, на её губах земляничная сладость.

Убитый солдат лежал среди поломанных золотых шаров. Сине-жёлтый шеврон горел в пятне солнца. Смяв цветочные стебли, светился ствол автомата. Он не хотел возвращаться в глубь истории. Вёл её туда, где плещет бирюзовое море, лежат на отливе маслянистые, пахучие водоросли. Тяжёлые лодки сползают с песка на воду. Цепь поплавков, как белые присевшие на воду чайки. Рыбаки тянут из моря невод. В ячее стеклянно мерцает вода. Длинная вялая водоросль, ленивая морская звезда. И вдруг взрыв, грохот, плеск. В неводе бьются, трещат, сверкают, как зеркала, огромные рыбины. Рыбаки выхватывают их из сети, швыряют на дно лодки. Рыбины ходят на головах, встают на хвосты, пучат золотые глаза, хлопают алыми жабрами, брызжут солнечной слизью. Она стоит среди пляшущих рыбин с восторгом и ужасом. Её платье потемнело от брызг, в глазах бирюза и сверканье.

Автоматным стволом под каску. Удар сквозь глазницу в череп. Из каски красный жидкий плевок. Повис на тесине забора. Шумное тупое падение тела. В кулаках дрожь простучавшей очереди.

Он не хотел возвращаться в глубь истории. Они шли в снегопаде. Белое, прохладное, небесное опускалось на землю. Лес тихо шелестел от бесчисленных хлопьев. У неё на плечах были снежинки. Красные лыжи, погруженные в снег, казались розовыми. К её шерстяному свитеру прицепилась круглая почка бузины с зелёными, фиолетовыми чешуйками.

Они счастливо заблудились в лесу, плутали среди полян и просек. Вышли на поляну. В туманной белизне, недвижно, зачарованно стоял лось. Влажный, тёплый, в талом снегу. Повернул к ним огромную, с человечьими глазами голову. Они двое и сказочный лось.

От чёрного танка пахло окалиной и горелой резиной. Он сидел, прикованный к машине. С запястья, стёртого наручником, липко сочилась кровь. Далеко из проулка выходили люди и шли к нему, чтобы продлить мучения. Он чувствовал, как перед ними летела прямо на него тьма.

История тянула в свою глубь. Он не хотел возвращаться в историю.

Они развели ночной костёр у лесной тёмной речки. Когда бросали в огонь сухие ветки, шар света расширялся, и становились видны вершины сосен, песок, усыпанный шишками, осока в реке, слюдяной блеск воды. Ветви прогорали, и шар уменьшался, кругом всё гасло. Только её узкая босая стопа, чуть прикрытая пёстрым подолом. Голая рука держит горящую ветвь. Гаснущий красный костёр со множеством золотых угольков. Они выхватывали из костра тлеющие головни, кидали вверх. Красная головня улетала в небо, а потом приближалась к реке. Ей навстречу из реки летело огненное отражение. Они встречались и с шипением меркли. По реке в темноте уплывал негаснущий уголёк.

Он метался, прикованный к танку. Вокруг с рёвом, гиканьем, визгом мчался хоровод с клювами, пёсьими мордами, свиными рылами, рыбьими ртами. Клевали, кусали, царапали, добирались до его сердца, хотели вырвать, и он в помрачении бился, кричал, колотился о железо танка.

Он не хотел возвращаться в историю, не хотел возвращаться к танку. Ливень застал их в поле. Они бежали к далёкому дубу, желая укрыться. Дождь полоскал их. Когда добежали, с ветвей лилось, листва шумела, копила воду, проливала на них тяжёлые водопады. Они стояли, обнявшись, в прозрачных прилипших одеждах, как голые, осыпаемые синими молниями. Он накрыл её голову ладонями, боялся, что шальная молния прилетит и ударит. Дождь кончился. Солнце сверкало на травах, на волнистой листве, из которой лилось, сочилось, капало. Из вершины с ликующим свистом вылетела стая сверкающих птиц.

Он держал кипу соломы над мёртвым младенцем, боясь спрятать маленькое лицо под соломенным покровом, чтобы солнце ещё посветило на белёсые волосы, открытые, с погасшей синевой, глаза, на крохотный запёкшийся рот. Опустил солому, горстями насыпал землю. Видел, как золотая солома исчезает под тёмной землёй. Насыпал бугорок и охлопывал. Ладони, ударяя в землю, чувствовали неглубокое тело младенца. И теперь на всю жизнь ладони будут хранить этот отпечаток.

Он проснулся в сумерках прохладной избы. Синело оконце. Печь мутно белела. Металлический шар на спинке кровати тускло светился. Она спала после чудесной бессонной ночи, когда загорались венцы в стене, и изба становилась золотой. Он спустил на пол босые ноги, ощутил холодный ожёг половиц. Накинул на голое тело висящую на гвозде ветошку. Слабо, чтобы не стукнула, толкнул тяжёлую дверь. В сенцах прозвенело. Он вышел на крыльцо под огромное тёмное небо, в котором недавно погасли звёзды. Деревня спала. Над лесом молча, огромно стояла жёлтая заря. Река отражала зарю. По берегу, ещё в тенях, цвела черёмуха и пели соловьи. Они пели в черёмухе, в реке, в заре. Все мироздание было наполнено соловьиным свистом. Он стоял на крыльце, чувствуя красоту и величие мира, счастливый, любящий, получивший благословение жить в этом мире.

– Не буду возвращаться в глубь истории, – Ядринцев чувствовал счастливое освобождение. Так водолаз, поднявшись из глубин, сбрасывает тяжёлый скафандр, свинцовые башмаки и, лёгкий, гибкий, не чувствуя веса, бежит по траве, – Уедем туда, где луга, свежие ливни, лось в снегопаде, рыбы, как огромные зеркала. Не хочу возвращаться в историю.

– Не надо туда возвращаться, – она вторила ему. Их разлуке конец. В глазах его всё меньше тревоги, всё больше покоя и света. – Забыла тебе сказать. Звонил Кирилл Кириллович Ахмутов. Ты помнишь, он слушал оперу, такой славный, похож на чеховского героя. Ищет тебя. Дала ему твой новый телефон.

– Он живет в глубинах истории. Не хочу туда возвращаться.

Зазвенел телефон. Ядринцев посмотрел на руку, куда падали капли солнца. Другой рукой взял телефон.

– Как себя чувствуете, Иван Степанович? Врачи сказали, идёте на поправку.

– Почти здоров. Встану на ноги и уеду к деревенским целителям. Целебные травы, настои, заговоры.

– Молодильные яблоки?

– Недавно лежал под яблоней, и она роняла мне на спину молодильные яблоки.

– Иван Степанович, просьба. Перед тем, как уедете к деревенским колдунам, давайте повидаемся.

Ядринцев отложил умолкнувший телефон.

– Кто тебя приглашает?

– Кирилл Кириллович Ахмутов. Приглашает в глубь русской истории.