Ядринцев очнулся разом, толчком. Так выскакивает из воды поплавок. Было темно, тихо, тесно, душно. Боль была везде – в лёгких, в глазницах, в костях, в волосах. Он стал поднимать руку, слышал, как боль перетекает из плеча в локоть, к запястью, к пальцам. На каждом пальце горел фитиль боли. «Пятисвечник», – подумал Ядринцев, и эта способность родить образ убедили, что мозг цел. Пальцы нащупали дерево. Это была доска, струганная, рядом другая. Доски были тесно сбиты. «Я в гробу», – он не успел ужаснуться. Над ним светилась тонкая, как порез, полоса. В полосе был свет. «В гробу я тебя видал», – ироничная мысль подтвердила, что разрушения тела не коснулись мозга.

Он сидел, прижав колени к подбородку. Попробовал встать. С каждым движением начинала звучать новая клавиша боли. Он был рояль с чёрными и белыми клавишами. Нажимая на клавиши, можно сыграть музыку боли.

Было душно, хотелось встать, прильнуть губами к просвету и дышать. В духоте пахло старым деревом, не злыми домашними запахами, тканями, табаком, духами и нафталином. Ядринцев понял, что он в шкафу. Его заперли в шкаф. «Скелет в шкафу…» – усмехнулся он. Эта бесхитростная усмешка показала, что боль не всесильна. Позволяла гадать, по чьей воле и умыслу он оказался в шкафу. Он постучал по стенке, дерево мелодично откликнулось. В пальцах, которыми он стучал, заныла и медленно ослабела боль.

Он хотел воссоздать события, которые привели его к шкафу. События состояли из множества обрывков, концы которых были обуглены. Нужно было собрать все обрывки, связать их так, чтобы ни один не потерялся, иначе случится разрыв времён. Он восстанавливал связь времён, как реставрируют порванное шитьё или побывавшую в пожаре рукопись.

Ядринцев помнил смятые золотые шары, солдата, напавшего на Гору. Солдат давил, глушит, мял Гору, и Ядринцев сунул автомат под солдатскую каску, ударил очередью. Видел, как красный плевок вылетел из пробитой каски. Он помнил, как в помятых цветах лежал убитый солдат, его сине-жёлтый шеврон, в трещине пола синяя бусинка, и Гора бежит через улицу в рыжий дом. Танк движется по улице, сжирая солнце, наводит пушку на рыжий дом, и Ядринцев, спасая дом, бьёт по танку из автомата, пока не опустел магазин. Ядринцев помнил, как танк наводил пушку, искал его среди золотых шаров, а он бежал в сад, полный золотых плодов, и под яблонями лежали синие тени. Помнил жуткий порыв звука, огня и ветра. Он улетучивался, слышал, как по спине его колотят сорванные взрывом яблоки. Здесь был разрыв времени, утечка времени. Он перебирал несвязанные отрезки, чтобы их не перепутать, иначе начнётся путаница времен, и он не подберётся к шкафу. Его допрашивал красивый офицер, бил по щекам, допытываясь, с какой из российских спецслужб он связан, и решил, что он числится в военной разведке. Появление Ушаца не изумило его. Во всём ужасном, отвратительном и неизбежном, что происходило с ним, подразумевался Ушац. Танк, сжиравший солнце, был Ушац. Красный плевок, вылетевший из солдатской каски, был Ушац. Чёрная дыра, окружённая огнём и дымом вместо рыжего дома, была Ушац. Ядринцев ждал, когда Ушац насладится своим превосходством и начнёт его убивать. Ушац убивал его, выкликая несусветное, хриплое, ревущее, сопровождал эти крики икотой. Бил его ногами в пах. Ядринцев, крича от невыносимой боли, знал, что его убивают. И снова разрыв времени, утечка времени, страх перепутать события. Иначе не подобраться к шкафу.

Утром его приволокли к танку и приковали. Его привели к эшафоту. Садист придумал ему изуверскую казнь и выбрал для этого «милый танк». Его приковали и оставили одного. Он сполз на землю, возле разорванной гусеницы, воздев прикованную руку. Утреннее тихое солнце освещало красивые дома, флоксы и золотые шары, сорванную башню, вонзившую пушку в землю, два чёрных пепелища там, где стояли дома, синий и рыжий. Пахло дымом, цветами, яблоками, железом. Он подумал, что так пахнет его казнь. Он ждал и старался себя укрепить. Не хотел, чтобы садист видел его немощь. Ядринцев не надеялся выжить и хотел укрепить себя перед мукой.

Он подумал об отце. «Папа, родной!» Они с отцом утром сбегали к реке, кидались в солнечную воду и плыли, отец впереди, он следом. Поднятая отцом волна плескала в лицо, отцовская спина всплывала сильными мускулами. Переплывали реку. На тенистом берегу, под корнями прибрежных ив росли голубые незабудки, чудесные в своей свежести и целомудрии. Они отдыхали с отцом, любуясь цветами. И теперь Ядринцев, укрепляя себя, вспомнил молодое лицо отца и голубые, сиявшие в тени незабудки.

Он подумал о маме. «Мама, любимая, милая!» Она наклонялась к нему, клала прохладную руку на его пылающий лоб, и он блаженно замирал, обожал её целящую руку, слушал её воркующую сказку о коте Самсоне, и волшебный кот, и дуб, на котором тот сидел, были пушкинские. Был дуб, огромный, чудесный, одинокий в просторном поле. Его волнистые листья, золотистые жёлуди. Они с мамой собирали золотые слитки, и она клала жёлуди в косынку. Косынка пахла полем, солнцем, желудями. «Мама, любимая!»

Он укреплял себя, впитывал свет, чтобы взять этот свет в пытку и расходовать его среди мучений.

Тот чудесный московский вечер, когда сыпало серебром, в заснеженных капителях дворца прятались спящие голуби. В метели плыла рубиновая звезда и встала над ними. Они смотрели на звезду, и Ирина сказала: «Роковая звезда. Люблю мою роковую звезду». И лихой конькобежец, искря коньками, вырезал на льду её имя. Теперь на брусчатке начертано её имя. «Ира, любовь моя. Ангел души моей!» – повторил он ласку, с какой обращалась к нему его бабушка, её губы, шепчущие стих из евангелия.

Он был исполнен света и ждал тьмы.

Вместе с ним казнят танк. Омытый музыкой, воспетый стихами, он стал прозрачный. Стал родной, драгоценный, «милый танк». Ядринцев каялся перед танком. Он сотворил танк и привёл его умирать. Он винился за разбитые гусеницы, сорванную башню, истерзанную броню. Танк принял муку, был подобен Ядринцеву. И теперь, прикованные друг к другу, они умрут в одночасье.

Ядринцев увидел людей. Они излились на улицу и шумно шли. Шли его казнить. Казнь была без топора, без петли, без нацеленного ствола. Они казнили тьмой. Каждый, кто скакал, кричал, швырял песок или камень, источал луч ненависти. Луч пронзал раскалённой спицей, прожигал печень, сердце, прокалывал лёгкие, глаза. Палачей было много. Ядринцеву казалось, некоторые были знакомы. Он встречал их в компаниях, на вернисажах, на творческих вечерах. Но это были видения изнурённого разума. Они ненавидели, их ненависть сдирала кожу, рвала суставы, ломала кости. Ядринцев переносил истязанья. «Стоять!» Свет, которым он себя напитал, таял под пыткой. Погасли голубые незабудки, исчезли золотистые жёлуди, померкла красная, в морозной дымке, звезда. «Стоять!» – приказывал он себе, заслоняясь от тьмы спящими в капителях голубями, маминой выцветшей косынкой, отцовской шляпой, выгоревшей под солнцем пустыни. «Стоять!»

Он понимал, что на нём испытывают новое оружие. Так, подопытной мишенью становились в лагерях пленные. Их заражали лихорадками, травили газами, облучали ураном. Он был подопытной мишенью, на которой испытывалось оружие. Тьма пронзала плоть, губила кровяные тельца. Кровь кипела. Каждое тельце кричало. В Ядринцеве кричали миллиарды гибнущих клеток. «Стоять!»

Его заключили в круг, надели магический обруч, отсекли от мира, чтобы он не мог призывать на помощь солнце, золотые шары, отца, мать, божественную, в синих шелках, танцовщицу. Его иссекли из мира, заточили в застенок и облучали ненавистью. Мозг распадался. Гибли нейроны, сваривались в кипятке полушария. В череп закатили грохочущие стальные шары, они вращались, сбивали мозг в жидкий студень.

«Стоять!»

Ему казалось, вокруг пляшут философы, музыканты, художники. Он прежде с ними встречался, пожимал руки. Они благоволили ему. Теперь же множество личин набросилось на него. Не было философов, музыкантов, поэтов. Вороньи клювы, жабьи рты, пёсьи оскалы, рыбьи глаза. Ревело, квакало, хрюкало, кукарекало. Он сошёл с ума и орал. Погружался во тьму, минуя смерть, по ту сторону смерти, где длились мучения.

Мучения продолжались в шкафу. Он пробовал подняться, но сползал по стенкам. Угадал на ощупь дверь, давил головой, стараясь открыть. Дверь была на запоре. Щель, тонкая, как порез, светлела, накалялась, вспыхнула. Ловила солнце под разными углами. Это были солнечные часы. Он находился в солнечных часах.

Щель померкла, стала едва видна. За ним никто не шёл. Хотелось пить. Слюна была густая, как пластилин. За ним придут и продолжат мучения. Чудовища, которые вели хоровод, были порождением безумного разума. Философы, музыканты, писатели были наваждением. Свиньи, цапли, рыбы, пауки, тараканы были его воплощениями. Облучение, которым его подвергли, выявило его истинную природу. Он был мохнатым пауком, ядовитой сороконожкой, пеликаном с тяжёлым клювом.

Полоска света погасла. Он сел, прижав подбородок к коленям. В этой позе хоронили индейцев майя. Их иссохшие мумии находили в каменных нишах среди глиняных горшочков со снедью, необходимой в загробной жизни. Ядринцев заснул, погружаясь в загробную жизнь. Его рука, натёртая кандалами, потянулась вверх, словно он всё ещё был прикован.

Очнулся от жуткого треска. Шкаф тряхнуло. Снова треск и удар. Он вскочил, стукнулся головой о доски и осел. Грохнуло. Тонкая щель зажглась красным, будто бритвой полоснули по телу. Ещё удар. Кругом рвалось, он бился в шкафу, молил, чтобы снаряд попал в шкаф, и его мучения прекратились.

«Добей, добей!»

Страшно треснуло, шкаф опрокинулся, кувыркался. Ядринцев ударился головой и увидел, что дверь шкафа растворилась, хлынул холодный воздух. Он вывалился из шкафа, лежал на земле. Вокруг грохотало. Открывались глазница с огненными глазами и гасли. Кругом взрывалось и трескалось.

Он пополз от шкафа, боясь, что шкаф его снова проглотит.

«Наши!»

Русская артиллерия громила украинские укрепрайоны, готовился штурм.

«Наши!»

Капитан, сидящий под сеткой в окопе, дал приказ артиллерии, послал вперёд бэтээры, и скоро он увидит своих.

«Наши!»

Грохотало со всех сторон. Мерцало спереди, сзади. По небу летели вереницы белых огней. Казалось, эскадрильи неопознанных летающих объектов атакуют землю.

Огни летели с разных сторон, и он не знал, где свои огни, где чужие. Огни тянулись с земли, уходили во тьму и, невидимые, встречались высоко над землёй. Он знал, что случилось чудесное избавление, и он должен уходить, убредать, уползать, пока его ни схватили. Куда? Где свои? Где чужие? Он решил идти в сторону, откуда не летели огни, не мерцали красные вспышки.

Он ковылял по траве. Земля была темнее неба. Удалялся неясно черневший посёлок. Грохот стихал, белые, как кувшины с молоком, огни пропали. Он шёл луговиной, спотыкаясь о кочки, перепутав стороны, откуда излетали огни. Боялся вновь оказаться в плену.

Он услышал звук, похожий на тихий смех. Ручей звенел, шелестел, чуть мерцал, отражая небо. Ядринцев черпал из ручья, жадно пил. Ему не хватало воды из пригоршни. Он лег, приник губами к воде и пил прямо из ручья, как зверь на водопое, ненасытно, сладко. Не напившись, лёг в ручей, в холодный, омывший его поток. Вода полоскала его одежду, смывала кровь, пот, плевки врагов. Вода смывала с него копоть пушечных выстрелов, кровь убитого им солдата, побои, ожоги. Вода целила его. В нём сращивались переломы, вправлялись вывихи, опадали опухоли. Эта была «живая» и «мёртвая» вода. Он хотел превратиться в воду, влиться в реку, стать мировой водой, о которой говорила Ирина. Слиться с ней, стать с ней единым, одним ручьём, чтобы лежать в ночи, слушая тихий смех воды.

Он вышел из ручья, разделся, выжал рубаху, штаны, вылил воду из башмаков. Свернул всё в кулёк и пошёл голый. Он шёл голый, неся мокрую одежду, и над ним горели звёзды. Низко, белые, пылающие. Выше, голубые, зелёные, розовые. Столь удалённые, что казались жемчужной пыльцой. Над ним горели цветники, дышали божественные сады. Звёзды касались его лучами, оставляли на плечах и спине неслышную татуировку. На его теле была карта звёздного неба. Медведицы, Кассиопея, Созвездие рыб. Он шёл, голый, подняв лицо к звёздам, слышал, как опадает на него с небес невесомая роса. Там, в сверканиях, из бесконечных высей смотрело на него любящее лицо. Тот, кто смотрел на него из небес, знал о нём, любил, не оставлял, провёл по мукам и избавил от них. И теперь взирает огромными мерцающими очами. Ядринцев чувствовал над собой божественную обитель. Видел не глазами, а сердцем, обитавшего там Бога. Не просил ни о чём, ни о чём не молил, а только любил и славил. Благодарил за то, что Он есть, видит его. Знает, что среди миллиардов миров, бессчётных галактик, по холодной траве идёт голый человек и славит Его. Ядринцев был без сил. Он больше не нуждался в силах, чтобы бороться и выстоять. Он поручал себя Богу. Набрёл на ворох скошенной засохшей травы, опустился и заснул, оставляя голое тело звёздам, которые искусно наносили узор. Он был картой звёздного неба, и на этой карте были ещё ненайденные созвездия.

Он проснулся от холода. Был сумрак. Стояла тяжёлая синяя заря. Трава под зарёй была стальная, синяя. Он осмотрел свои руки, ноги, живот. Повсюду темнели ссадины. Запястье, сточенное наручником, кровоточило. Одежда оставалась мокрой, и он, голый, неся кулек, шёл на зарю. В синей тяжёлой заре, из её глубины, появилось голубое свечение. Небо становилось лазурным. Сумрак убегал, тени от трав шевелились, и казалось, по полю убегает множество тёмных зверьков. В заре протянулись жёлтые нити. Ядринцев шёл по полю, роса начинала блестеть, кочки отбрасывали тени, и он шагал, стараясь не наступить на колючки.

Он увидел лежащего человека. Лёг, ждал, что его окликнут, готовился бежать, отбиваться. Жёлтая заря освещала лежащего человека. Рядом с ним лежала его тень. Человек не двигался. По тому, как были вытянуты вперёд его руки и вывернута нога, Ядринцев понял, что человек мёртв. Он поднялся, ступая босыми ногами, подошёл. Это был солдат в каске. От носа на щеке лежала тень. На рукаве виднелся трёхцветный шеврон. Лицо распухло, ремешок каски въелся в раздутый подбородок. Пахло трупом. Солдат лежал на лугу не первый день. Ядринцев видел, куда в падении устремил руки солдат. Там был тот, кто убил солдата. Теряясь в траве, лежал автомат. Ствол отражал зарю, казался латунным. Ядринцев всматривался туда, откуда прилетела к солдату смерть. Увидел другого лежащего. Подошёл. Это был солдат без каски, лицом вниз, вцепился сжатыми пальцами в траву. Казалось, полз, уже после смерти, старался доползти до другого солдата. Спина убитого была толстой, рубаха набухла. Виднелся двуцветный шеврон с трезубцем. В стороне лежал автомат с латунным стволом. Пахло трупом.

Заря покраснела, в ней струились золотые волокна, свет прибывал. Трава сверкала. Два мертвеца лежали, протянув друг к другу руки, словно хотели доползти и обняться, то ли в смертельной схватке, то ли в братской любви. Ядринцев стоял среди огромного сверкавшего поля. Солнце вставало. Блестели в траве автоматы, горели шевроны. Ядринцеву казалось, что солнце поднялось для того, чтобы он увидел убитых, не прибранных с поля солдат. Солнце предъявляло улику. Но он был не судья, он был подсудимый. Впереди его ожидает суд, где его спросят об этом утреннем поле, о шевронах на убитых солдатах, о шкафе, о трёх погибших танкистах, о разрушенном танке. И он должен говорить правду, одну только правду, которую он не знал.

Он уходил по полю. Оделся, одежда высыхала на нём. Хотелось есть. Он не ел несколько дней. Среди физических мук и душевных потрясений он не чувствовал голода. Теперь хотелось есть. Он искал в траве ягоды, сорвал и надкусил зеленую горошину, но она оказалась горькой, и он выплёвывал горечь.

За полем тянулась лесопосадка, ещё дальше посёлок, снова поле и лесополоса. Он не знал, куда идти, где свои. Лёг на траву, отдыхал, один, среди травяных пространств. Услышал стрекот кузнечика, милый звук, из детства, когда лежал на опушке среди тенистых берёз, и в тёплой траве без умолку, нежно, сладостно пел кузнечик.

Стрекот усилился. В нём появилось злое жужжание. Мелькнула на солнце тень. Метнулась в сторону, вернулась. Над ним повис квадрокоптер, узкое чёрное тельце, четыре мохнатые лапки, крохотные вихри винтов. Дрон висел, чутко вздрагивал. Ядринцев видел слабое мерцание, искру солнца, груз под брюшком дрона, похожий на спичечный коробок. Дрон висел над ним, нацелив глазок, держал в лапках взрывчатку, готов был разжать лапки. Чёрный коробок станет падать, и всё померкнет в коротком взрыве. Дрон висел, словно отдыхал. Он летал над полем, в поисках добычи, нашёл и отдыхал, зная, что она не уйдёт. Раздумывал, как ловчее её умертвить. Ядринцев чувствовал неизбежность смерти, его мышцы одрябли, не было сил вскочить, помчаться, метаться по полю, уклоняться от дрона, обманывать его скачками, падениями. Ядринцев безвольно лежал, видя над собой чёрного уродца с солнечной каплей зрачка. Это был глаз, излетевший из невидимых орбит. Глаз прилетел в поля, углядел Ядринцева и рассматривал бессильного, в драной одежде, чтобы убить. Ядринцев смотрел в этот прилетевший глаз, не моля, не зная слов, испытывал горе последнего мгновения. И такая беззащитность была в Ядринцеве, такая тоска последнего мгновения, что человек, приславший дрон, видевший Ядринцева на своём электронном планшете, увёл дрон. Тень исчезла, стих треск.

Ядринцев лежал пластом. Хотел представить человека с планшетом. Не благодарил, просто хотел увидеть.

Он пересёк лесопосадку, её чудесную прохладу, розовые, дрожащие у корней тени, запах прелой земли, на которой должны расти сыроежки. Он искал грибы, надеясь вкусить их мякоть. Розовые дрожащие тени казались сыроежками, и он уходил из лесопосадки, мучимый голодом.

В стороне, куда уводила белёсая, под солнцем, дорога, бугрился посёлок. Он был разрушен. Строения утратили твёрдые очертания, казались рыхлыми. Над ними не висела дымка, признак жизни. Небо над посёлком было сухое, прозрачное. Неизвестно, чья артиллерия перепахала посёлок, чьи опорные пункты оставались в домах. Недалеко от лесопосадки среди поля виднелся домик с пристройками. Разрушенный, без крыши, с зазубренным фасадом. Хутор выглядел безлюдным. Там могла оставаться еда. Ядринцев из лесополосы, чутко, озираясь, готовый бежать, пошёл к хутору. Так из леса в село крадётся голодный зверь.

Изгородь была повалена. Одна стена дома уцелела – стояла, темнея пустыми окнами. Другие стены осыпались, были грудами кирпича. Колодезный сруб накрывал козырёк. В глубь колодца свисала цепь с ведром. Железная рукоять была стёрта до блеска, недавно её крутили руки. Сарай был распахнут. Темнело пустое стойло, желтела солома, косые лучи падали сквозь дырявую крышу. У сарая стояла эмалированная старая ванна, и в ней початки кукурузы, приготовленные для скотины. Початки были неочищенные, в плотно прилегавших стрельчатых листьях. Ядринцев набросился на початки. Жадно срывал зелёные блёклые листья. Открывалось жёлтое зерно. Ядринцев вгрызался в початок, сгладывал зерно до мохнатой сердцевины. Початок за початком, чувствуя крепость, аромат нагретого солнцем зерна. Ел и не мог насытиться. Вдруг отяжелел, захотелось спать. Пошёл к колодцу, опустил ведро в прохладную глубину, дождался глубокого звяка о воду. Вытянул тяжёлое, полное ведро, поставил на доску. Оно было мятое, вода студёная, ароматная, голубая. Ядринцев схватил зубами край ведра и пил, слыша, как льётся в него тяжёлый холод. Пошёл к дому искать, нет ли места, где бы мог прилечь и поспать.

Развалины были месивом кирпича, тряпок, расщеплённого дерева, гнутого железа. Железом были искореженные кровати, деревом – столы, стулья, шкафы, тряпьём – занавески, скатерти, абажуры. Дико сверкал попавший на солнце осколок зеркала.

Он услышал писк, слабый, переходящий в стон и мяуканье. В камнях прятался котёнок. Ядринцев стал оглядываться, где прятался забытый людьми несчастный зверёк. Перешагивал кирпичи, изуродованное железо и увидел ребёнка. Он был придавлен доской, в короткой рубашечке. Из-под доски виднелись ручки, крохотные пальцы дрожали. Голова с белесыми редкими волосками, открытые голубые глаза, ноздри маленького носа, приоткрытый рот, из которого слабо излетали писки. Ядринцев испугался. Вид маленького тельца среди острых кирпичей, железных крюков был ужасен. Ещё секунда и кирпичная груда, и железный ворох упадут на ребёнка.

«Господи, что? Откуда?» Прилетевший снаряд уничтожил дом, пощадил ребёнка. Глаза младенца не мигали, синие зрачки закатились, в глазах была белизна. Губы чуть приоткрыты, слышался слабый писк.

«Кто? Отчего?» – Ядринцев не понимал, что он должен делать, как обойтись с ребёнком. Обойтись с тем, что ребёнок дан ему для свершения огромной непосильной задачи. Он наклонился к нему. «Миленький! Я сейчас! Я сейчас!» – снял доску, стал извлекать из сплетения железных прутьев, из кирпичной груды.

«Пить! Хочешь пить! Сейчас!» – он прижал ребенка к груди. Ребенок чуть слышно вздрагивал. Он чувствовал его легкую тяжесть. Голова младенца не держалась на шее, упала Ядринцеву на плечо. Ядринцев добежал до колодца, черпнул из ведра воду, брызнул несколько капель на губы ребенка. «Пей! Пей!» – рот ребёнка не дрогнул. Глаза закатились. Он больше не пищал. Ядринцев дышал ему в лицо, дышал на руки, хотел вдохнуть своё дыхание, передать свою жизнь. Ребёнок не вздрагивал, был мёртв. Ядринцев внёс его в хлев, положил на жёлтую солому. На него смотрели кроткие глаза коров и овец, петух с насеста скосил зоркий глазок. Над яслями стояла голубая звезда, возвещая о рождении младенца. Ядринцев опустился на солому рядом с ребёнком. Смотрел, как луч из дырявой крыши подбирается к младенцу, чтобы воскресить. Было горько, больно, невнятно. Почему у него на пути, после всех мучений, избавлений от смерти, – почему на его пути оказался безвестный ребёнок и умер у него на руках?

И внезапное огненное озарение. Этот ребенок был тот поэт, кто слал ему ночами стихи. Он был тот свидетель, что присылал ему вести с войны и хотел, чтобы эти свидетельства стали известны людям. Ядринцев прожил жизнь, погибал, избегнул смерти, чтобы оказаться рядом с младенцем, который был загубленным божеством. Луч солнца коснулся младенца, не воскресив, потёк дальше, зажигая золотую солому.

Ядринцев поднялся, нашёл железный крюк. Вырыл за домом могилу. Выстлал её золотой соломой. Положил ребёнка, накрыл кипой соломы. Засыпал землёй. И рыдал, громко, захлёбываясь, испуская из себя все муки, всё непонимание мира, в котором ему суждено жить, любить, грешить, умирать, так и не узнав, зачем всё это. Зачем ему оказаться в украинской степи и рыдать над погребённым ребёнком?

Он покинул хутор и шёл лесополосой на закат, видя, как краснеют корни лип, берёз и акаций. В сумерках он вышел на позиции русских войск. Был едва не застрелен. Упал без сил, бормоча: «Это я! Это я!». Разведчики возвращались в роту перед штурмом. Бурят с коричневым лицом, в мохнатой каске тронул Ядринцева стволом:

– Может, продырявить ему башку?