Посёлок Андреевка на линии фронта был превращен Ушацем в арену грандиозной мистерии, в сцену магического театра, в полигон, где испытывалось оружие массового поражения. «Нейронное оружие» – так называл его Ушац. В Андреевку из киевских моргов свозили трупы мужчин и женщин. Костюмеры киевских театров облекали их в одежды. Гримеры пудрили и раскрашивали. Декораторы развозили мертвецов по поселку и раскладывали на улицах, в домах, в палисадниках. Русские войска готовили штурм посёлка, редкие снаряды летели в Андреевку, и Ушац торопился дать представление.

В Андреевку на нескольких автобусах, в сопровождении бэтээров, приехали журналисты и телекомментаторы виднейших западных газет и каналов. К ним был приставлен полковник Лизун, оказавшийся полиглотом. Ему поручалось поведать иностранцам о зверствах русских солдат. Ушац собрал вокруг себя беглецов из России, известных художников, музыкантов, писателей. Им, по замыслу Ушаца, предстояло ужаснуться содеянными злодеяниями, сойти с ума, перелить своё безумие в Ушаца, а тот создаст из безумия луч тьмы и направит в Кремль. Луч, не ведающий преград, безучастный к помехам, прожжёт кремлёвскую стену, мрамор дворца, золотую дверь кабинета, поразит злодея в его сокровенном гнезде. Лишит его воли и разума, испепелит нейроны мозга и приведет Украину к победе. «Нейронное оружие» двадцать первого века.

Всем множеством, мерцая вспышками, поводя окулярами, вошли в храм. Всё тот же синий луч замер в куполе. Иконостас с наивными, выцветшими иконами, как лоскутное цветное одеяло. И на полу по всему храму мёртвые мужчины и женщины, с дырами в головах, кто ниц, кто лицом вверх. У одних пальцы сложены в троеперстие, которое не донесли до простреленного лба. У других мертвые глаза возведены ввысь, к синему лучу в куполе. Треть лежали, согнув колени, словно смерть застигла их коленопреклонёнными. Среди них лежал священник в чёрном подряснике и золотой епитрахили.

– Боже! – послышалось. – Какой ужас!

Мерцали вспышки, телекамеры кружили по церкви, снимали убитых. Руку священника, сжимавшего золотой крест. Женщину в светлом платочке, на её простреленном лице сидели зелёные мухи. Девочку в длинном платьице с мучительно вытянутой ножкой.

– Какой ужас!

Полковник Лизун давал пояснения журналистам, кому на английском, кому на французском, испанском. Ушаца окружали знакомцы. Ещё недавно они встречались на празднестве у «рыбного короля» Костоньянца. Все убежали из русского ада в Израиль и явились в Андреевку по зову Ушаца.

Ушац закатывал глаза, умолкал, задыхаясь, прижимал ладонь к груди, удерживая готовое разорваться сердце.

– Все они, смиренные украинские селяне, молились о прекращении войны, об умягчении сердец. К ним ворвались остервенелые русские солдаты. Потребовали, чтобы они молились за победу русского оружия, за поражение Украины. Батюшка протягивал им крест, предлагал всем обняться, украинцам и русским, помолиться вместе, чтобы славяне перестали убивать друг друга. Солдаты застрелили батюшку, а потом застрелили всех прихожан. Не пощадили даже эту маленькую девочку! – Ушац удержал рыдания. Среди журналистов рыдали. Телекамеры скользили по рыдающим, по убитой девочке, протянутому для поцелуев кресту, по чёрной дыре во лбу батюшки, по голубому, застывшему в куполе лучу.

– Этих русских зверей будут судить! Солдат, офицеров, генералов! Всю преступную армию! – писатель Горошек не стыдился слёз. Он опишет в своей книге место ужасной казни и свои неудержимые слёзы.

Ушац подошел к тумбочке, где лежали свечи. Стал раздавать свечи, приговаривая:

– За упокой! За упокой! Помянем души невинно убиенных и умученных. Пусть Господь обнимет их во Царствии своём! А мучителям уготовит вечную муку!

Ушац достал зажигалку. Все подходили, брали свечи.

– За упокой! За упокой!

Зажигали свечки, ставили в подсвечник. Множество свечей горело в подсвечнике. Камеры снимали горящие свечи, расстрелянных прихожан, мёртвую девочку. Слышались рыдания.

Пришли в школу, заполонили коридоры, классы. Картина была жуткая. Голые женщины лежали на полу в бесстыдных позах. У каждой во лбу чернело пулевое отверстие. Кругом валялись разорванные учебники. Портрет Шевченко на стене был исстрелян. С мёртвых женщин слетели мухи. Вошедшие отмахивались, закрывали лица платками. Камеры снимали ноги в одной туфле, руку с обручальным кольцом, брошенный ком платья.

– На это невозможно смотреть! – композитор Ярошевич сжимал веки, но они жадно раскрывались. – Зачем быть человечеству, если такое возможно?

Ущац поднял страничку учебника с отпечатком подошвы.

– Солдаты ворвались во время уроков. «Ваша поганая мова! Как по-вашему сука хохляцкая»? Как Украина сучья?» Насиловали при детях. Дети хотели бежать, но их не пускали. Изнасиловали учительниц и убили!

– Это преступление против человечности! За это смертная казнь! – композитор Ярошевич воздел кулаки, призывал к возмездию. Ушац видел, как ужас и ненависть изуродовали его лицо. Зрелища ужасали, от них порывались бежать. Но зрелища удерживали. Ярошевич смотрел на голых женщин и не мог насмотреться.

Процессия прошла по улицам. Повсюду лежали расстрелянные и замученные. Вышли на площадь. Два нарядных фонарных столба стояли по обе стороны цветочной клумбы. На обоих столбах висели мужчины в вышиванках. Их шеи растянулись, головы в петле съехали набок. Цветы на вышиванках и на клумбе горели.

Ушац нёс непосильное бремя рассказчика.

– Это два бандуриста из народного ансамбля. Два кобзаря. Их взяли с репетиции хора. «Кричите: „Смерть сучьей Украине!” – „Не будем”. Кричите: „Будь проклята Украина!” – „Не будем”». Привели на площадь, поставили под фонари, надели петли. «Кричите: „Смерть хохлам!” Один крикнул „Слава Украине”. Другой в ответ: „Героем слава!”» Их повесили.

Художник Фавиан воскликнул:

– Так умирали эллины!

Литературный критик Блекнер вскричал:

– Слава Украине!

И все нестройно откликнулись: «Героям слава!» Вознесли рыки. Телекамеры снимали фонарные столы с чугунными листьями и колокольчиками светильников. Висящие, с длинными шеями, тела. Критика Блекнера, салютующего героям. И странный платяной шкаф с деревянной совой.

Они шли улицами посёлка, изнурённые зрелищами зверств. Слышалась французская, английская, испанская речь. Полковник Лизун откликался на все языки, любезный, терпеливый экскурсовод. На солнечной улице, среди крашеных заборов и цветущих палисадников, увидели танк, чёрный, без башни, с отвалившимися гусеницами. К танку наручниками был прикован человек. Красное распухшее лицо. Одежда в коричневых кляксах крови. Волосы посыпаны серым пеплом. Под рассеченными бровями затравленные, с лопнувшими сосудами глаза. Ядринцев прислонился к танку, рука в наручнике, пристегнутая к скобе, уродливо изогнулась.

Подошли к танку и остановились, боялись приблизиться. Между ними и танком воздух был напоен горючими испарениями. Они могли взорваться от искры. Курившие журналисты погасили сигареты. Ушац смотрел на Ядринцева. Утром он приковывал его к танку, бил кулаками, превратил лицо в синюю опухоль. Он пинал ногами, слыша хруст ребер, глядел, как из порванных сосудов льется на рубаху кровь. Теперь он стоял перед Ядринцевым в чудесной дышащей хлопковой рубахе, в легких джинсах, красивых мокасинах. Вдруг захотел, чтобы их увидала Ирина. Отвратительного, поверженного, зловонного неудачника и его, элегантного, успешного, окружённого обожателями. Мгновенное торжество сменилось мучительным знанием о тайне, существующей между ними, об Ирине, её пленительном, порочном, смертельным для обоих танце.

Ушацу захотелось убить Ядринцева, поднять лежащий на земле чёрный обломок и ударом в голову убить. Истребить существующую меду ними тайну. Но тайна и после смерти Ядринцева, и после смерти Ушаца сохранится и будет жить между ними, умершими.

Воздух над прикованным Ядринцевым стеклянно трепетал, как вокруг цистерны с горючим, дающей утечку.

– Смотрите, смотрите, это пленный русский разведчик! Он руководил расправой над мирными жителями! – Ушац ткнул пальцем, словно прокалывал пузырь горючего воздуха. Взрывчатые смеси улетучились. Все, стоявшие поодаль, приблизились, не боясь взрыва. – Это он, он вместе с карателями ворвался в церковь. Перед ним падали на колени верующие! К нему тянул золотой крест священник! Его молила, протягивая ручки, девочка! Он скомандовал: «Пли!» Загрохотали автоматы. Падали стоящие на коленях прихожане. В девочку вошла очередь. Батюшка, умирая, все тянул крест. А он ходил по храму, добивал из пистолета ещё живых! – Ушац, пока говорил, ударял пальцем в Ядринцева. Тот вздрагивал от каждого удара.

Кругом ужасались, сходили с ума, ненавидели изверга. Режиссёр Краснянский хватал себя за виски:

– Адская сцена! Адский театр! Исчадие ада!

Камеры жадно снимали прикованного изверга, метавшегося среди железных обломков. Его дикие, выпученные глаза, его нестерпимую муку. Ушац видел, как люди погружаются в сумасшествие.

– Он, он с насильниками ворвался в школу! Истязал учительниц, не давал разбежаться детям, чтобы на всю жизнь запомнили русского зверя и боялись его! – Ушац видел, как корчится Ядринцев. Помещал его в пыточную камеру инквизиции, в кипящие котлы Босха, в изуверские истязания на средневековых гравюрах. Он управлял людским сумасшествием, погружал в безумие, управлял обезумевшим разумом.

– Вот, вот, смотрите! – Ушац вытягивал руки, раскрыв ладони. Подносил на блюде зрелище сгоревшего танка и обезумевшего пленника. – Это он, он вышибал табуретку из-под ног украинских героев. Они предпочли предательству смерть в петле. Он палач, мучитель, садист! Он свирепый выкормыш оскаленной волчицы, имя которой Россия!

Ядринцев метался, дергал прикованной рукой, хватал губами воздух. Ушац при каждом вздохе кидал ему в легкие раскалённый уголь.

– Умри, умри, гадина! – писатель Горошек схватил с земли камень, метнул в Ядринцева. Камень метко попал в грудь.

– Сдохни! – музыкант Ярошевич подобрал обгорелую доску, швырнул в Ядринцева. Доска ударила в голову, и Ядринцев пошатнулся.

– Пусть тебя при жизни крысы грызут! Пусть черви в тебе копошатся! – художник Фавиан подобрал обломок железа, швырнул в Ядринцева. Промахнулся, железо звякнуло у головы Ядринцева.

Критик Блекнер собрал горсть песка и бросил в глаза Ядринцева. Тот свободной рукой стал тереть глаза.

Режиссёр Краснянский искал на земле, чем бы запустить в ненавистного изверга. Не нашел. Подбежал и плюнул, плевок повис на волосах Ядринцева.

Все кричали, визжали, набрасывались на изувера. Французская журналистка кинула в Ядринцева огрызок яблока. Английский блогер запустил в Ядринцева жестяной пивной банкой. Телекамеры плавали вокруг. Снимали казнь.

– Господа! – Ушац пытался обуздать взрыв безумия. Он извлёк из сотрясённой психики выбросы ядерной энергии. Теперь он старался взять её под контроль, превратить в ядерное оружие. – Господа, это отродье живуче. Оно способно расползаться по миру. Его мало убить. Мёртвое, оно продолжает плодиться. Россия – мертвец, который продолжает плодиться. Мы должны окружить эту плодящуюся смерть магическим кольцом, волшебным хороводом, танцем Матисса.

Ушац схватил за руку писателя Горошека, другой рукой зацепил режиссёра Краснянского. Те поймали за руки художника Фавиана и критика Блекнера. Повели хоровод вокруг танка. К ним пристроились философ Соловейко, публицист Найденный, журналисты Франции, Англии, Испании. Все топотали, вели хоровод, окружали топотом, выкриками подбитый танк и прикованного Ядринцева. Взлетали ноги, дергались рты, пучились глаза. Появлялись клювы, рыбьи головы, пёсьи морды. Гудело, грохотало, мяукало, кукарекало, хрюкало. Вокруг танка нёсся безумный хоровод Матисса. Ядринцев метался, кричал истошно, дико, предсмертным воплем. Вокруг неслись ужасающие танцоры, освежёванные красные люди.

В стороне за домами ударил взрыв. Следом другой. Хоровод встал.

– Господа, – полковник Лизун требовал внимания, – русские готовятся к штурму. Здесь небезопасно. Предлагаю всем вернуться к автобусам и покинуть Андреевку.

Все заторопились, кто мог, бежал, другие семенили. Ждали взрывов, но было тихо. Погрузились в автобусы. Бэтээры взревели, и колонна ушла из посёлка. Ушац остался. Ядринцев сполз и лежал у танка, подняв прикованную руку.

– Берите его, – приказал Ушац солдатам. Расстегнул браслет. На запястье оставался багровый след. Ядринцева перетащили на площадь, к управе. На узорных столбах покачивались висельники в вышиванках.

– Сюда его! – командовал Ушац. Ядринцева затолкали в шкаф, заперли дверь на ключ. Сняли с фасада управы и водрузили на шкаф двуцветный украинский флаг. Шкаф отвезли на окраину Андреевки и поставили на виду. Шкаф с украинским флагом был в прицеле русской артиллерии. Это была главная цель при артподготовке.