За рекой на белёсой дороге горели два танка. Зелёная пустошь, освещённая солнцем, сверкала. Посёлок Андреевка казался живым, населённым, мерцали оконные стекла.

– Клин, сажай людей на броню! Мать твою, на броню! Бери коробку! Вперёд! – ротный бил кулаком в далекую луговину, в поселок, куда укрылась недобитая колонна. Догонял ударом кулака, посылал погоню. Мимо окопа скользнул длинный, узкий, как змея, бэтээр. Броню облепили солдаты. Танк сотрясался рядом с окопом, от трясенья сыпались комочки земли. Из люка поднялся Гора в танковом шлеме. Его губы беззвучно шевелились. Он показывал вслед скользнувшему бэтээру, тыкал рукой в глубь танка, снова показывал на луговину, на горящие танки.

– Вперёд! – кричал ротный, гнал танк. – Добей их, сучар!

Ядринцев чувствовал, как легко оттолкнулись ноги от дна окопа. Он взлетел из-под сетки, метнулся к танку и упал из яркого света в тесный горячий сумрак.

«Клин клином! – повторял, плюхаясь на уступ рядом с рычагом, на котором лежала рука Груздя. – Клин, мать твою, клином!»

Танк ревел, мотался рывками, свирепо шёл. Ядринцев слышал ярость танка, скорость погони. Сжимал автомат. Луч солнца влетал сквозь люк, слепил и гас. Снова влетал, как выстрел.

«Атака!» В нём всё дрожало, радостно и зло голосило. «Атака!» Догнать, настичь. Жар удара. Мощь попаданий. Мой бой. Свет-тьма, свет-тьма. Не убьют. Вперёд, прямым попаданием!

Он чувствовал слиток танка. Был с экипажем. Был экипаж. Родные, родненькие. Мать вашу!

Танк, кренясь, спустился с горы. Сочно сверкнула вода. Гусеницы дробили мост. В люк брызнула зелень мокрой травы. Танк шёл луговиной. «Как хороши, как свежи были танки!» Мышцы упруго дрожали, ждали удара. Танк ревел, всхрапывал, взвывал. Звучала «музыка танковых сфер». Его окружали певцы, летали танцоры, развевались голубые шелка. «Опера танковых сфер». Это был его танк, «милый танк», из бересты и еловых шишек. «Спаси, сохрани! Атака!»

В прогал замелькали заборы, дома, нависшая над забором яблоня, полная плодов. Танк шёл улицей вслед за невидимым бэтээром, который настигал убегавшую колонну, атаковал укрепрайон. «Атака!»

Удар рубанул по танку, крутанул, развернул. Ядринцева шмякнуло о броню, бросило к другому борту. Каска слетела, лопнул ремень бронежилета. Удар ушёл в кости. Мотор заглох, но всё звенело. В ушах, в глазах, в костях. Сквозь звон слышалась стрельба. Рядом плавало, выпав из фокуса, лицо Груздя с открытым ртом и белыми глазами.

– Куда захерачило? – Гора навис круглой, в шлеме, головой. Сплюнул красной слюной. – Чего встал?

Груздь отряхнулся, запустил двигатель. Танк взревел. Его шатнуло. Он тяжко закружил, заворочался. Ядринцева мотало, било о бортовину.

– Хана, командир! Левую перебило! – двигатель заглох. Была слышна пальба. Частые мелкие стуки и рявкающие разрывы. – Надо уходить, командир! Сожгут на хер! – Груздь, оглушенный, кричал, думая, что его не слышат. – Надо уходить к херам!

– Уходим!

Они выпрыгнули из люка. Ядринцев не отпускал автомат. Видел просторную улицу, солнечные фасады, золотые головки цветов за заборами, на заборе красный почтовый ящик. Близко, за домами, бил пулемёт.

– Уходим! – Гора махнул автоматом, метнулся прочь от стрельбы. Ядринцев, обегая танк с кормы, почувствовал жар двигателя. Танк дышал. Они пробежали вдоль улицы. Груздь и Кулик дёргали калитку большого синего дома. Их автоматы блестели. Не открыли. Перебежали улицу, перемахнули забор рыжего дома. Калитка, в которую они ломились, приоткрылась. Гора и Ядринцев вбежали во двор синего дома с высокой мансардой.

– Куда их хрен понёс! – Гора смотрел на рыжий дом по другую сторону улицы, где скрылись Груздь и Кулик.

Ядринцев задыхался. Стоял у дощатого забора, среди золотых шаров. За домами стреляли. Недавнее ликование, счастливое приближение боя, упоение скоростью – ударом его отломило от танка, вырвало из полёта, кинуло на пустынный двор, исковеркало пленительное, неповторимое. Бронежилет с разорванным ремнём съехал набок. Ядринцев сбросил его. Смотрел сквозь штакетины на солнечную пустую улицу, на тёмную громаду танка, живого, дышащего, брошенного им на истребление. Казалось, у танка дышат бока. Это было предательство танка. Предательство чудесных певцов, дивных танцоров, бесподобных синих шелков. Всё это он предавал. Танк ожидало убийство. Он построил танк из коры и еловых шишек, одел в броню, одушевил божественной музыкой, обещал бессмертие и привёл на безлюдную улицу, где его ожидало убийство.

– Гора, нельзя срастить гусеницу? – Ядринцев видел, как Гора цепко, ловко обежал двор и теперь стоял рядом, сплевывая красной слюной. В танке он прикусил язык, водил челюстью, чувствуя ранку.

– Можно попробовать, – он оглянулся на дом через улицу, где укрылись другие танкисты. – А то драпанули, как зайцы.

– Гора, я пойду к танку. Если что, стану вас прикрывать.

– Пришлый, сиди и не суйся! – Гора раздраженно сплюнул кровью. Ядринцев порывался идти к танку, шагнул к калитке. Через улицу, кудрявясь на солнце, протянулась дымная трасса, впилась в танк, лязгнула взрывом. Вторая трасса, под углом к первой, метнулась к танку, погрузилась в броню, и ахнуло страшно, полыхнуло огнем. Башню снесло. Мотая пушкой, она взлетела, перевертывалась, падала на голову Ядринцева. Врезалась пушкой в землю, стояла ребром и дымилась. Танк стал плоский, низкий. Из ямы, где крепилась башня, валил дым, сыпались искры.

– Ни хера себе, мама родная! – Гора ошалело смотрел на башню, пробившую пушкой землю, на танк, из которого валила серая гарь и летели искры.

Ядринцева колыхнула волна, толкнул в лицо жаркий шлепок. Это танк, умирая, дал ему пощёчину.

К танку подходили солдаты. Впереди гранатомётчик, держал на плече пенал. Вокруг автоматчики в касках. Обступили танк, заглядывали в дымящую яму. Один стал мочиться, за ним другие. Ядринцев видел, как блестят на солнце струи мочи. Солдат достал телефон и снимал. Глумились над убитым танком, глумились над танцорами и певцами, над синими шелками. Ядринцев, тоскуя, ненавидя, презирая себя, вскинул автомат, но Гора ударом сбил автомат в сторону.

– Стоп! Охерел? В дом! – кинулся к дому, бил прикладом, сбивая замок. С порога открытой двери звал Ядринцева.

Они оказались в солнечной застеклённой терраске. На столе в кувшине стоял засохший букет золотых шаров. На стене, над диваном, в пятне солнца, висел натюрморт с яблоками. С терраски в дом вела дверь, но она была на запоре.

– Здесь переждём… – Гора прислушивался к стрельбе. В посёлке шёл бой. – Наши подойдут, тогда выйдем. Куда эти два хрена драпанули? – Гора сквозь стёкла терраски смотрел на рыжий, по ту сторону улицы, дом.

Негромкие, неразборчивые, раздались голоса. Солдаты оставили подбитый танк, шли по улице. Голоса приближались. Сквозь стекла терраски были видны плывущие над забором каски.

– Ложись! – Гора бесшумно втиснулся между столом и диваном. – Пришлый, ложись!

Ядринцев лег, сначала в пятно солнца, потом переполз в тень. Пол терраски был из плохо сшитых досок. В пазы набилась грязь. У лица Ядринцева виднелась закатившаяся в щель синяя бусинка. «Бусинка, бусинка! Где её видел?»

Голоса приближались. Звякнула калитка. Голоса разбрелись и звучали из разных концов двора.

– Може тут сховалысь?

– Да не хай!

Ядринцев сквозь дощатую стену терраски чувствовал близко жаркие от пота тела, нагретые каски, стволы автоматов. Ждал, что дверь распахнётся, солдаты войдут, и тогда вскочить, вскинуть рывком автомат, бить в упор по горячим телам, каскам, чужим автоматам. Это была его смерть. Она говорила по-украински. Она искала его. Её нога в башмаке, в пятнистой штанине, шагнёт через порог. Он ждал её шаги на крыльце незнакомого дома, смотрел на синюю бусинку, на стеклянную капельку. «Спаси, сохрани!» В бусинке было спасение. Безвестная девочка танцевала на терраске, рассыпала стеклянные бусы, бусина закатилась в щель, ждала Ядринцева, когда тот придёт в чужой дом и станет просить о спасении. «Спаси, сохрани!» Его душа умоляла. В ней не было ничего, кроме мольбы. Исчезли все видения, все мысли, все чувства, оставалась молитва. Бусинка была чудотворной иконой. В стеклянной капле была Богородица в синих одеждах. Весь огромный, шумящий, пылающий мир поместился в бусине. Милая бабушка, любимая мама, драгоценный отец, ненаглядная, в синих шелках, Ирина. Все сошлись в синей бусине, и он умолял их о спасении. «Спаси, сохрани!»

Голоса покружили по двору, сошлись. Звякнула калитка. Голоса удалялись, стихали.

Теперь, когда смерть отступила, он испытал запоздалый ужас. Удар, поразивший танк и сорвавший каску. Взрыв, отломавший башню и пустивший её по ветру. Пощёчина, посланная убиваемым танком. Каски, плывущие над забором. Голоса за тонкой стеной терраски. Эта была его смерть. Каждая клеточка ожидала смерти, хотела бежать. Он пережил сумасшествие, панику. Каждая клеточка сошла с ума и хотела убежать из обречённого тела, со стеклянной терраски, от сухого букета, от синей бусины, прочь из посёлка, от сгоревшего танка, от застрявшего под диваном Горы. Паника была рвотной, в ней не участвовал рассудок, а только желудок, слепая плоть, состоящая из множества убегающих клеток.

– Пришлый, сторожи здесь. Пойду, смотаюсь. Приведу Груздя и Кулика. Будем пробиваться.

Гора вылез из-под стола, прильнул к стеклянным оконцам терраски, стал оглядывать двор. Осторожно, словно боялся скрипа, отворил дверь, просунулся, стал вертеть головой. Спустился с крыльца, крадучись, как чуткий охотник, обошёл двор. В круглом танковом шлеме, держа автомат, шёл вдоль забора, ломая золотые шары. Из цветов встал огромный солдат в каске, с автоматом. Словно выдавился из земли. Стояли с Горой грудь в грудь, оторопелые. Разом схватились, свирепо, с рыком. Автоматы отпали. Мелькали кулаки, хлюпали удары. Солдат бил тупо, прямо, как в уличной драке. Гора увиливал, бил сбоку. Солдат саданул кулаком, рука пошла вперед, как поршень. Гора устоял. Прыгнул, повис на солдате, не касаясь земли. Солдат кивком головы ударил. Железная кромка каски вошла в переносицу. Гора осел. Цеплял солдата за рубаху, а солдат сверху бил и бил кулаком, сшибал Гору наземь, месил ему лицо.

Ядринцев остолбенело, с крыльца смотрел на драку. Топтались, хрипели, ломали цветы. Он видел, как сползает на землю Гора, запрокидывает лицо, а солдат сверху бьёт, глушит, забивает насмерть. Ядринцев прыгнул с крыльца, подскочил к чавкающему клубку, сунул ствол под каску солдата, нажал крючок. Очередь рванула под каску. В каске открылась дыра, и вылетел красный шмоток. Голова солдата откинулась, он развёл руки, разжал кулаки, черпал пальцами воздух, словно грёб, желая уплыть. Упал, придавив Гору. Ядринцев отвалил солдата, помог Горе встать.

– Спасибо, Пришлый. – «Гора» плевался, подбирал автоматы. Кровь заливала ему глаза. Брови, пропитанные кровью, были красные, как у тетерева. Ядринцев смотрел на лежащего среди поломанных золотых шаров солдата. Его челюсть была разорвана очередью. Из пробитой каски лилась кровь. Ядринцев запоминал изуродованное очередью лицо, продырявленную выстрелом каску, чтобы позже ужасаться содеянному. Пережить своё первое убийство, за которым последуют другие, и на всех не хватит ужаса, а хватит злого спокойствия.

– Стой здесь, – Гора повесил на плечо два автомата, – Заберу пацанов, будем выбираться. Спасибо, Пришлый, – на его переносице горел порез, сочилась кровь. Он скользнул за забор, прихрамывая, перебежал улицу, нырнул в калитку рыжего дома.

Ядринцев прислонился к забору, опустил автомат. В поломанных золотых шарах лежал убитый солдат. На рукаве сине-жёлтый, с золотистым трезубцем, горел шеврон. Башня танка, вонзив в землю пушку, косо чернела на солнце. Далеко, на солнечной улице, дымился разбитый танк. Ядринцев почувствовал, как колыхнулся забор. Воздух потёк, как жидкое стекло. Рядом с чёрной башней появилась вторая, и обе стали фиолетовые, с жёлтыми и красными ободками.

«Клин клином! Атака! Бусинка моя ненаглядная!» – Ядринцев ухватился за изгородь, одолел слабость. Обморок отступил.

У него не осталось сил. Было несколько бессонных ночей. За день много толчков и ударов сотрясали его. Взрывы в деревянной беседке, когда он бился головой о скамейку. Удар, поразивший танк и содравший каску. Взрывная волна, оторвавшая башню, саданувшая по вискам. Шлепок горячего ветра, посланная умирающим танком пощёчина.

Воздух снова потёк, как расплавленное стекло. Башня стала фиолетовая, как цветок флоксы, вокруг заиграли желтые и красные ободки.

«Бусинка моя ненаглядная!»

Обморок отступил. Ему захотелось вернуться в дом, извлечь синюю бусинку из щели в полу и носить с собой, как носят иконку.

Он услышал рокот. Далеко, на солнечной улице, где дымились остатки танка, появилась тень. Медленная, затемняя солнечную улицу, ползла, поедая свет. Танк выползал на улицу. Рядом шли автоматчики, две цепочки по обе стороны танка. Танк объезжал подбитую, чадящую машину. Задержался, словно рассматривал мертвеца. Двинулся, поедая солнечную улицу. Ядринцев, увидев танк, возликовал. Это был русский танк. Ротный прислал подмогу. Но радостный проблеск померк. В танке всё было чужое, враждебное. Он поедал свет. Солнечная улица пропадала.

«Он Чужой! Он Чёрный! Он не отсюда». – Ядринцев чувствовал, как голову наполняет муть. Эту муть присылал танк. Он был оснащен системой, насылавшей муть, системой, поглощавшей свет. Танк был «чёрной дырой», в которой пропадал свет. Танк имел космическую природу, был из той части Вселенной, которая пожирает другую.

«Клин клином! Бусинка моя драгоценная!» – Ядринцев боролся с мутью.

Танк явился на землю, чтобы её пожрать. Её улицы, дома, заборы. Её воды, леса, города. Её бабочек, муравьев, стрекозку, севшую на стебель озёрной осоки.

«Бусинка моя ненаглядная!»

Танк явился, чтобы сожрать отца, Ирину, синюю бусинку, засевших в рыжем доме танкистов. Голова плавилась. Расцветала фиолетовая флокса. В золотых шарах лежал убитый солдат. Горел сине-жёлтый шеврон. Ядринцев боролся с обмороком. Он встал на пути у танка. У него был автомат. Из его зрачка, вдоль ствола, через мушку, проходит луч, по которому полетит бронебойный снаряд и сожжёт тьму. Ворвется в «чёрную дыру» и в ней совершит подрыв. Подрыв танка, подрыв «чёрной дыры». Ядринцев видел, как воздух начинает сочиться. Оторванная башня превращается в цветок флоксы, и вокруг начинают метаться красные ободки. Ядринцев ухватился за штакетину забора, старался одолеть обморок.

«Бусинка моя драгоценная!»

Танк надвинулся. Земля дрожала. От грохота сотрясался штакетник. Блестели зубцы гусениц. Крутились катки. Башня чернела в рубцах активной брони. Пушка ноздрёй нюхала воздух, вынюхивала Ядринцева. Косматые каски солдат продвигались за танком. Синяя гарь летела из кормы.

Ядринцев зубами чувствовал трясенье земли. Его отделяли от пушки штакетины изгороди. Косматые каски потянулись к рыжему дому. Нашли калитку. Стали просачиваться. Из дома ударила очередь, чуть слышная сквозь танковый рокот. Солдаты отпрянули, двое упали, их волоком оттащили за танк. Из дома стреляли. Ядринцев видел разбитое окно, лепестки огня. Солдаты укрылись за танком. Танк медленно поворачивал башню, вёл пушку к рыжему дому. Дуло приблизилось, уставилось в упор. Ядринцев чувствовал созревание выстрела. Выстрел созревал, как чудовищный плод. Снаряд улёгся в толщу ствола. В прицеле, в тончайшей сетке, трепетал рыжий дом. В разбитом окне дрожали лепестки огня. Ядринцев чувствовал иссякание времени. В доме были танкисты, были родные, были те, кто сейчас исчезнет, был он сам. Он не пускал снаряд, затмевал прицел, отталкивал сидящего под броней наводчика. Он воздел автомат и ударил по триплексам, по стыку башни и корпуса, по нацеленной пушке, надеясь её сместить. Он доставал своей очередью стрелка, отворачивал пушку, удержал в ней снаряд. Автомат иссяк, бессильно повис в кулаках. Ахнула пушка. Грохот вырвал Ядринцева с корнем. Рыжий дом стал шаром огня, черным колючим взрывом. Улетел огромным облаком пепла, из которого сыпались горящие головни, падали, горели на земле. Там, где стоял рыжий дом, открылась мутная пустота, в которую возвращался воздух, стягивались горящие частицы.

Ядринцева отшвырнуло. Притиснуло к синим доскам терраски. Он видел, как танк поворачивает пушку, чёрное дуло ищет его. В нём всё закричало, каждая безумная клетка, каждая предсмертная жилка. Скачками, как кенгуру, толкаясь, отпрыгнул от дома, побежал за угол. Перепрыгнул железную садовую тачку, брошенный резиновый шланг. За домом оказался тенистый сад. Стояла высокая, отягчённая яблоня, вся в розовых яблоках, Ядринцев споткнулся, упал под яблоню. Грохнуло. Синий дом стал огненным шаром. Горячая тугая волна нагнула сад. Ядринцев исчез. Исчезая, слышал, как падают на него яблоки, стучат по спине.