Леонид Семёнович Ушац был ветер, был ветряная мельница, был «зерно русской истории», был русская история. Открытое заседание Русского правительства в изгнании он решил провести не в дворцах пресыщенного Киева, а в Чернобыле. Там завершалось строительство стального саркофага над злосчастной атомной станцией, символом гибели для мира русской империи. Ушац отправился в Чернобыль готовить манифестальное заседание.

Окрестность атомной станции, где пролились ядовитые дожди, была превращена в запретную зону. На дорогах стояли посты, солдаты закрывали въезд. Ушац двигался по городу, некогда чудесному, лучезарному, где обитали атомщики, «люди будущего». Город накрыла волна радиации. Люди бежали. Лес, торжествуя, вернулся в город. Заросли проспекты, жилые дома, магазины, стадионы, памятники. Ветви деревьев мстительно проламывали оконные стёкла, проникали в гостиные, спальни, клали свои зелёные лапы на столы, в кровати. Бетонные скульптуры строителей и учёных покрылись зелёными мхами, и в них поселились улитки. Лишайники выстилали стены Дворца культуры и кинотеатра. Так в джунглях находят заросшие лианами храмы, изумляясь красотам истреблённого царства.

Ушац подыскивал помещение для предстоящего действа. Посетил Дворец культуры, пробираясь к нему сквозь заросли, в которых гнездились совы. Лес жадно глотал помпезный дворец, глодал колонны, царапал фасад, разламывал корнями ступени. Сквозь распахнутые двери в вестибюль проникли травы.

Из пола росли колокольчики и ромашки. Кресла в зрительном зале были изъедены мхами, в них обитали личинки жуков. На стенах поселились древесные грибы. В углах прилепились осиные гнёзда. Чёрные шершни с гулом влетали в окна. Множество тёмных мохнатых пауков разбегались под ногами. Испуганно промчался огромный, облучённый ёж. Природа своими листьями, корнями, цветами, своими едкими соками и ядовитой пыльцой набросилась на ненавистный город, уничтожала его. Месть природы была ужасна и справедлива.

Ушац отказался проводить заседание в погибшем городе. Решил перенести действо на территорию станции.

На огромном пустыре, напоминавшем серое, посыпанное остывшим пеплом костровище, шли работы. Строился новый стальной саркофаг взамен прежнему, обветшалому. Сквозь бетонный чехол начинала сочиться радиация. Отравленная гарь проникала в воздух и почву. Французская фирма строила из нержавеющей стали огромный колпак, накрывая аварийную станцию. Колпак сооружался из отдельных секций за пределами станции. Собранная секция по рельсам подкатывала к станции и накрывала её. Множество состыкованных секций сомкнулись в купол. Последняя секция, изгибаясь в небе ажурной дугой, стояла на рельсах, готовая запечатать смертоносного урода. Здесь, на месте чудовищной аварии, Ушац решил провести открытое заседание Русского правительства в изгнании. Предстоящее действо явилось ему, как озарение, как бесподобный пример управления историей.

У подножия саркофага соорудили трибуну, поставили длинные скамьи. Перед трибуной разместили кресла для почётных гостей. Ими были беглецы и изгнанники. Они покинули Россию, чтобы бороться. Одни ускользнули от ареста, другие избрали путь радикальной борьбы.

Здесь сидел шахматист Гарри Каспаров[1], чёрный от ненависти, превращённый в стручок ядовитой акации. Михаил Ходорковский[2], лимонного малярийного цвета. На жарком солнце его бил озноб, неотступная мысль об отмщении. Анатолий Чубайс с неусыпными глазами чернокнижника. В нём очнулся древний предок левит. Ночами он зажигал семисвечник и разгадывал тайнопись кабалы. Виктор Шендерович[3], в ком неутолимая злоба зверька вызвала мутации, и у него появился влажный хоботок муравьеда, неопрятная пахучая шерстка. Евгения Альбац[4] сотрудничала с американской разведкой, передавала переписанные от руки вырезки из газет, выдавая их за секретную информацию. Сергей Пархоменко[5] был завод по производству сажи, окружённый непроглядным облаком тьмы. С ним случались припадки, когда он кусал собственную руку, изгрызая её до кости. Станислав Белковский[6], исходящий пузырьками еврейских анекдотов. Дмитрий Муратов[7] то и дело пробовал на зубок нобелевскую золотую медаль. Алексей Венедиктов[8] с тропическими зарослями на голове, где кричали попугаи, скакали мартышки, ползали скользкие ящерицы. Писатель Дмитрий Быков[9]. У него под языком жила большая чёрная жаба. Писательница Улицкая[10] когтистой лапкой сладко почёсывала старую спину. Писательница Дина Рубина стыдливо закрывала пах поломанным веером. Писатель Виктор Ерофеев с дамскими трусиками в кармане. Здесь сидело много иностранных агентов, похожих на стайку скворцов. Члены общества «Мемориал»[11] в чёрных чинных фраках гробовщиков. Активисты Фонда борьбы с коррупцией, набитые долларами. Члены неправительственных организаций, жирненькие, как хомячки. Не все были хорошо одеты. Многие за годы изгнания поиздержались. Не все сохранили человеческое лицо. У иных появились клювы, хоботы, бивни. Другие сдали назад на несколько витков эволюции и стали моллюсками, инфузориями, вирусами ковида и лихорадки Эбола. Наконец, были и такие, что превратились в газы и запахи. В креслах никого не было, но от пустых мест пахло испорченной рыбой, мусорными баками, фосфором и серой. У всех гостей были маленькие карандашные дозиметры. Все то и дело смотрели на шкалу, проверяя уровень радиации. По всем рядам пробегала судорога нетерпения.

Зрительный зал под открытым небом был полон, волновался, напоминал травяное поле, на которое падал ветер. У трибуны стояли ряды гробов под жёлто-голубыми украинскими флагами. В них покоились герои, павшие от русских пуль.

Кресла на сцене предназначались для членов «теневого правительства». Русское теневое правительство было доставлено в Киев из Петербурга и состояло из членов «петербургского центра», куда входили влиятельные либералы северной столицы. Те, кого Ушац встретил на крейсере «Аврора» во время развратной вечеринки. На «Авроре» заседание «центра» было замаскировано под дружескую посиделку. Посиделка увенчалась разгулом и свальным грехом. На борт легендарного крейсера явились самые развратные проститутки Петербурга, и во всех отсеках, в кают-компании, в рубке, в башне, в кубрике, в машинном отделении изобретательные развратницы оскверняли «красную» святыню. Мстили за выстрел столетней давности.

Теперь, в Чернобыле, участники дружеской вечеринки были явлены, как министры будущей свободной России. Все они были в белых комбинезонах, с респираторами, как ликвидаторы, устраняли последствия вселенской катастрофы, имя которой «Россия».

На безоблачной синеве светило солнце, окружённое лиловыми, золотыми, красными кольцами, «солнце Чернобыля». Поблёскивал лак скрипок, лучилась медь труб. Саркофаг мрачно, погребально чернел, накрывая стальным панцирем тлеющий уголь урана. Мерцали окуляры, стояли на штативах телекамеры, носились в небе дроны с оптикой. Трансляцию вели телеканалы мировых компаний. Над реактором пролетел серебристый дирижабль. Под фюзеляжем на трапеции кувыркалась голая гимнастка.

Ушац предварил заседание выступлением. Чёрное атласное трико плотно облегало выпуклые бедра и крепкий раздвоенный клубень. С плеч свисал красный плащ с золотой тесьмой. На голове красовалась широкополая жёлтая шляпа с зелёным пером. На ногах были длинноносые, с загнутыми мысами, мягкие туфли с серебряными пряжками. Руки облекали синие, до локтей, перчатки с раструбами. Волосы ниспадали до кружевного ворота, в крупных чёрных завитках. Чёрные глаза сверкали, как горный хрусталь. Голос струнно звенел, будто по нему водили смычком. Среди одинаковых белых комбинезонов он выглядел экзотической африканской птицей, вылетевшей из шевелюры Алексея Венедиктова[12].

– Господа, через несколько минут случится событие, после которого исторические потоки изменят русла. В мироздании произойдет смещение звёзд и галактик. Возникнет новая мировая история, новое мироздание. Через несколько минут из мировой истории исчезнет источник мировых катастроф, именуемый Россия. Из мироздания выпадет чёрная звезда, именуемая Русская империя. Над Россией сомкнётся купол стального саркофага, погребёт под собой причину непомерных исторических и космических бед. Украина – та земля, которую изуродовало русское зло. Украина та земля, которая запечатывает это зло. Она запечатывает его здесь, в Чернобыле, и запечатывает на поле боя под Донецком и Харьковом. Слава Украине! – Ушац распахнул алый плащ, воздел руки в синих перчатках с раструбами. Гости и члены правительства повскакали с мест, обратили лица к гробам под украинскими флагами, возгласили:

– Героям слава!

Шахматист Гарри Каспаров[13] стал целовать свои руки, рассылая вокруг воздушные поцелуи. Виктор Шендерович[14] закурчавился горчичным дымом. У писателя Дмитрия Быкова[15] изо рта выпала чёрная жаба и плюхнулась на колени Евгении Альбац[16]. Из волос Алексея Венедиктова[17] полетели кричащие попугая, высунул голову фиолетовый варан.

– Пусть сгинут с лица земли отвратительные мутанты, наводнявшие скверной жизнь народов! – Ушац махнул оркестру. Взлетели смычки, ахнули трубы. Вязкий липкий, как смола, полился погребальный марш. По усыпанной гравием дороге, в сторону возводимого саркофага, вдоль трибуны с министрами, мимо заворожённых гостей двинулись мутанты. Трёхглавый шестирукий Пушкин. На каждой голове чёрный цилиндр. В каждой руке гусиное перо. Головы кусались, плевались. Перья ковырялись в зубах. Одна нога Пушкина в сверкающей штиблете пританцовывала, другая, босая, с синими ногтями, волочилась. За Пушкиным выступал Лев Толстой с кабаньим щетинистым туловом, на раздвоенных копытах. В бороде пух от перины, остервенелые лютые глаза. Он грыз репу, сплёвывал, огрызок репы упал на дорогу. Следом шествовал Гоголь. Он был страус с голыми трёхпалыми лапами. Из напряжённой гузки свисал испачканный плюмаж. На тонкой пупырчатой шее смеялась маленькая голова с маслеными хитрыми глазками. Все трое прошествовали и скрылись под чёрным колпаком саркофага.

Ушац был создатель мутантов. Он вырастил их в пробирке своей фантазии.

Их появление способствовало убыванию России. Ушац чувствовал убывание России. Её становилось всё меньше. Мелели семьи, полнились больницы, иссушались реки, желтели травы, умолкали птицы. По мере того, как Россия убывала, он прибывал. Ушац чувствовал своё прибывание. Крепли мускулы, ширилось дыхание, жарко набухал пах, мозг рождал изумительные химеры. Россия, исчезая, перетекала в него. Он становился Россией, её реками, монастырями, поэмами. Он становился шестой частью суши. Его могущество прирастало Сибирью.

За русскими литераторами следовали русские полководцы. Александр Суворов скакал на задних лапках, как тушканчик. На голове курчавился хохолок. Каждый прыжок сопровождался жалобным писком. Михаил Кутузов был замотан в мокрую простынь, из которой торчали обрубки рук, и хлюпало, капало. Георгий Жуков был чёрным жуком, совался в разные стороны в поисках коровьей лепёшки.

России становилось меньше. Народ зверел и искал топоры, чтобы рубиться. Падали в реку мосты, рушились самолёты. Женщины рождали уродов. На экранах толпились маньяки. Матери выбрасывали детей на помойки. Дети сыпали отраву родителям.

Ушац чувствовал, как ему становится вольнее и радостней. Его плоть обновлялась свежими клетками. Он был готов размножаться, плодиться, заселять землю себе подобными, строить дворцы и храмы, писать поэмы и оперы. Всё, что мучило его и терзало, теперь отступало. Исчезала помеха, мешавшая ему жить и дышать. Исчезала Россия. Открывалась восхитительная стерильная пустота, наступало чудесное очищение.

За полководцами шли русские святые и праведники. Одни несли на себе гробы, в которых сами лежали. Другие утешали плоть с келейницами. Третьи целовались с послушниками. Святые снимали с голов нимбы и катили по дороге колёсами. Шёл праведник, с ног до головы поросший опятами. Ковылял телеграфный столб, и на нём в аистовом гнезде притулился столпник. Постники ели свинину, молчальники истошно кричали, скрытники шли нагишом. Среди них бежала волчица, и на ней задом наперед сидела румяная монахиня, била в мохнатые бока голыми пятками.

Мутанты удалялись к саркофагу и скрывались под сводами, где дышало ядовитое пекло.

– Господа, – Ушац сорвал с головы жёлтую шляпу, метнул её в воздух, – Русское правительство в изгнании открывает своё заседание во дни, когда над великим и страшным мертвецом, коим является Россия, смыкается крышка смерти, откуда нет возврата, – Ушац возгласил это в момент, когда последняя секция саркофага тронулась по рельсам к станции, управляемая множеством приборов, датчиков, измерителей, исключающих искривление конструкции.

– Господа, поздравляю с наступлением новой эпохи! – Ушац отступил, давая место премьер-министру. Им оказался чиновник Петербургской мэрии Сладкой, участник шаловливой вечеринки на «Авроре». Белое, как сливочное масло, лицо. Похожая на аппетитную котлетку бородка. Сочные губы, начинавшие краснеть во время поминальных речей. Сейчас эти губы имели цвет клубничного варенья. В белом комбинезоне, в белой шапочке, с респиратором на груди, Сладкой говорил, как власть имущий.

– Мой первый указ будет о раздроблении России на двести микроскопических государств. У каждого государства будет свой президент или царь, или хан, или шейх. Будет своя армия, вооруженная холодным оружием. Министерство иностранных дел откроет у себя тысячу новых посольств. Языком межгосударственного общения станет язык, на котором изъяснялось исчезнувшее племя «чудь белоглазая». Лингвистам удалось восстановить этот язык. В нём почти нет согласных звуков, и на нём хорошо поётся, – Сладкой издал долгое завывание, похожее на брачный зов оленя. Весь кабинет вторил ему.

Ушац был исполнен величия. Он совершал деяние, непосильное предшественникам. Убирал Россию из истории, исправлял оплошность ордынских ханов, не спаливших дотла русские города и посады.

Делал заявление министр экономики Лютиков, совладелец петербургского порта. Его коричневое, обтянутое вязкой кожей лицо напоминало чурчхелу. Хотелось ущипнуть тягучую щёку и в застывшей патоке обнаружить орех.

– Вернёмся в Россию и займёмся переименованием русских рек, озёр, горных хребтов. Переименуем Волгу, Лену, Обь, Енисей. Переименуем Байкал, озеро Ильмень, Ладожское и Онежское. Новые названия станем черпать из меню ресторана «Ваниль». Этим мы оторвём сознание русских от идеи пространства, которая питает русский имперский инстинкт. Переименуем Урал, Кавказ, Алтай. Прекрасные названия найдём в меню ресторана «Эрвин». Русский имперский дух станет плутать среди незнакомых ландшафтов и найдёт пристанище на Воробьёвых горах, название которых не станем менять.

Стальная секция продолжала движение к саркофагу. Множество колёс медленно катило по рельсам. Лазерный луч следил за осями симметрии. Мощные моторы исправляли малейшие перекосы. Ушац чувствовал своё величие, чувствовал, как невидимые письмена вписывают его имя в историю. Судьба даровала ему величие, в котором отказала предтечам. Отказала смехотворным немецким рыцарям, нацепившим на головы жестяные вёдра с прорезями. Их поглотила промоина русской истории, и они ушли под лёд. Ушац не уйдёт под лёд. Счастливый конькобежец, он скользит по льду русской истории, и коньки вызванивают его искрящееся имя.

Выступал министр финансов банкир Григорян. Из-под белой шапочки выбивались мелкие овечьи кудряшки. Нижняя губа мягко отвисла, как у овцы. Большие ноздри влажно дышали. Глаза были зелёные, овечьи, с чёрточками зрачков.

– Мой коллега Лютиков говорил о переименовании имперского пространства. Но русская империя расширяется не только горизонтально, но и вертикально. Необходимо сломать русскую вертикаль. Необходимо разрушить все алтари, откуда русская вера стремится в небеса и питает империю. Неудачной была недавняя попытка разрушить храм Василия Блаженного. Но как только мы вернёмся в Россию, эта неудача будет исправлена. Мы разрушим храм Покрова на Нерли, Спас-Нередицу, Ферапонтов монастырь и непременно храм в Херсонесе, и непременно Мамаев курган, и Саур-Могилу, и обязательно Крымский мост, соединяющий Россию с Русским чудом. Уже подготовлены знатоки русской архитектуры. Они включены в подразделения украинских сапёрных войск. Мы печатаем карты с обозначением русских святынь и раздаём летчикам Ф-16.

Кровельная секция медленно катила по рельсам. Стыковку обеспечивали приборы, управляющие стыковкой космических челноков. Скоро секция достигнет станции, сомкнётся с другими, и чудовищное смертоносное уродство, именуемое Россией, навсегда уйдёт в небытие.

Ушац чувствовал свою богоизбранность. Он был сотворён из неземных материй. Его разум вмещал все учения, созданные когда-либо человечеством, в том числе исчезнувшие, и те, которым суждено появиться. Ему было позволено управлять временами и царствами. Царства и времена исчезали, а он оставался. Он был бессмертный. Был сотворён вместе с мирозданием в первый день творения. Когда мироздание исчезнет, Вселенная свернётся в свиток, и Господь возьмёт обратно сотворённый им мир, Ушиц останется. Будет хранителем той жуткой пустоты, что откроется после скончания мира. Сейчас его воля толкает громадную секцию, которая погребёт навсегда Россию. Ему дано совершить то, в чём сплоховал честолюбец в треугольной шляпе. Шляпа уплыла по Березине и служила деревенским детям ловушкой для речных раков.

Недавний депутат, а ныне министр внутренних дел Рубинов, толстенький, румяный, с седенькой щетиной, напоминал клюквину в сахаре. Но проступавшая сквозь сахарную пудру краснота была не клюквенным соком, а кровью.

– Мы вернёмся в Россию и будем беспощадны! Не повторим ошибок наших благодушных предшественников. Они страшились таких слов, как «виселица», «расстрельная стенка», «плаха». Не знаю, как эти слова звучат на языке белоглазой чуди, но мы услышим много гласных звуков в воплях казнимых. Тех, кто исповедует «традиционные русские ценности», забыв, что плаха, петля и расстрельные рвы принадлежат к числу этих ценностей. Приглашаю всех, кто сейчас слушает меня, на казни нынешних правителей России. Казни начнутся на следующий день после нашего возвращения! – министр Рубинов воздел маленький крепкий кулачок и стиснул так, что зажатая в нем Россия омылась слезами и кровью. Гости, занимавшие места перед трибуной, возликовали. У Виктора Шендеровича приоткрылся рот и обнажились два отточенных зубика, розовые от выпитой крови. Сергей Пархоменко доставал набор пыточных инструментов. На Евгении Альбац появились галифе, и в руках заиграл маузер. У музыканта Андрея Макаревича вырос клюв, и в нём белела оторванная ручка ребенка. Гости ждали публичных казней и ссорились из-за билетов в первых рядах.

Ушац был исполин. Его творчество соизмерялось с творчеством Бога. Некогда Бог сотворил Россию и теперь избавлялся от своего творения. Безумный австриец украл у индусов золотую свастику, покрасил в чёрное, раскрутил в обратную сторону и пошёл войной на Россию. Русские старухи вынесли из сундуков домотканые полотенца со славянскими алыми свастиками, символами русского солнца. Чёрная и алая свастики сражались под Сталинградом, и красное русское солнце погасило немецкое, чёрное. Ушац знал, что красным русским солнцем является Пушкин. Ушац изуродовал Пушкина, заступника русских, и теперь губил беззащитную Россию.

Стальная секция вплотную подошла к саркофагу, оставался малый зазор. Все ждали стыковку. Ждали члены правительства. Ждали почётные гости. Ждал Ушац. Его плащ пламенел. Жёлтая шляпа сияла. Серебряные пряжки на туфлях сверкали. Приближался священный миг. Россия исчезала. Ушац ждал, что откроются небеса, протянется рука и передаст ему ключи от Царствия небесного. Он видел, как смыкается кровля саркофага, исчезает просвет. Смотрел на небо, вымаливая, чтобы раскрылись небесные врата. Просвет между секцией и кровлей исчез, кровля сомкнулась. Над Ушацем в пылающей синеве разверзлись небеса, хлынул ослепительный свет, протянулась рука. Но вместо ключей в ней был огненный меч. Рука полоснула мечом по Ушацу. Тот с воплем упал со сцены.

Его падения никто не замечал. Все ликовали. Писатели, музыканты, министры, инфузории, штаммы лихорадки Эбола, зловонье отхожих мест, трупные запахи, романы Дины Рубиной, варан из шевелюры Венедиктова, поджелудочная железа Евгении Альбац, деменция шахматиста Каспарова, птица цвета ультрамарин Андрея Макаревича, малярийный комар Ходорковского. Все обнимались, пускались в пляс, шли к гробам. Гробы открывались, из них вставали воскресшие герои. Поднимали жёлто-голубые флаги и шли на фронт под Андреевку, где начиналось сражение.

Ушац приходил в чувство, оглаживал ушибы. «Эстетика магического конструктивизма» была эстетикой воскрешения из мертвых. Со многими из воскресших героев Ушац накануне познакомился в пивной у Владимирской горки.