Киев явился Ушацу ослепительным. Разлив Днепра солнечный, необъятный. Соборы в ликующем золоте. Крещатик в великолепии дворцов. На улицах толпы молодых загорелых людей. Пляжи полны купальщиков. В ресторанах не сыщешь мест. Ночью город, как огромная сверкающая люстра, отражённая в тёмном Днепре. Никакой войны. Наряды, спектакли, Венская опера, французское варьете, итальянский театр. Это вызывающее ликование, ненасытные наслаждения, увеселения и вкушения казались Ушацу признаками близкой беды. Тьмой на улицах, воем сирен, ночными ударами бомб. Прямо с самолёта он встретился с Артуром Витальевичем Наседкиным. Загорелый, азартный, с чёрными до плеч волосами, ястребиным когтистым взглядом, окружённый роем телефонных звонков, он встретился с Ушацем в закрытом ресторане на берегу Днепра с видом на солнечный разлив. Несколько дюжих охранников в раздутых чёрных пиджаках, с проводками на затылках, оберегали их уединение. Первые минуты, когда официант ещё не разложил перед ними карту вин, Наседкин молча буравил Ушаца чёрными немигающими глазами, проникал в его тайные умыслы. Так геологи алмазным буром врезаются в толщу пород, извлекают пробы, надеясь обнаружить состав. Ушац чувствовал алмазные кромки бура, прятал глубоко свою тайну – недавнюю встречу с полковником Морковиным, полученное от него задание.

– Ничего не поделаешь, такова реальность, – Наседкин ухватил взгляд Ушаца, устремлённый к охранникам. – Дважды на меня покушались. Я опасен для России. Она пытается внедрить агента в моё окружение.

Ушацу казалось, что его испытывают на детекторе лжи. Он старался управлять своей мыслью, запрещал вспоминать встречу с полковником в ресторане «Ваниль», его нежданный аристократический облик, сходство с дипломатом и голливудским актёром. Вместо этого представлял проститутку в чёрных ремнях, взмахивающую плёткой.

– Надо беречься. Как ни чуток был Лев Давыдович Троцкий, ведь не уберёг же себя! – глаза Наседкина выуживали, исследовали, угадывали. – Теперь я вынужден сократить свои встречи до минимума.

– Это разумно, – Ушац сражался с детектором лжи, не позволяя мысли вспоминать квартиру в Свиблово, розочку, альпийский домик. Подсовывал детектору сауну с пышной красавицей, стеклянной от пота.

– Вы единственный, Леонид Семёнович, с кем я встречаюсь на этой неделе.

– Благодарю за встречу, Артур Витальевич, – Ушац понял, что испытание на детекторе завершилось, ему удалось обмануть мерзкий прибор.

– Хотел выразить своё восхищение, Леонид Семёнович, вашими недавними акциями. Украинский флаг на российском телевидении! Украинский трезубец на российской железной дороге! Сожжение мемориального военного кладбища! Эти прекрасные, жертвенные женщины! О них никогда не забудем.

– Они были мстительницы. Были матери, сёстры, невесты, у которых злой фараон Тутанхамон отнимает любимых.

– Вы правы, в их поступках было нечто античное. И конечно же бесподобный полёт валькирий. Эти четверо юношей, сгоревших в небе над Кремлём. Четыре Икара! Я слышал, что Тутанхамон после этого случая замкнулся в бункере, ищет двойников по всей России, сбивает лазером ворон над своей резиденцией! Вы великий художник, Леонид Семёнович. «Художник поля боя»!

– Отдадим должное Рему Аркадьевичу Пилевскому, – Ушац делился славой с несчастным Пилевским, рыдавшим в кабинете Лубянки. Теперь он изнывал от страхов в особняке с купидонами. – Пилевский – апостол Егора Тимуровича Гайдара. Проповедует его вероучение и готов взойти на крест.

– Вы правы, апостольское время. Время великих мучеников и великих предателей! – ястребиные глаза Наседкина впились в Ушаца, когти вонзились. По испуганной плоти пробежала мука, сотрясла и застыла в области паха.

– «Парапланы Пилевского». Так назовут эскадрилью украинских бомбардировщиков, летящих бомбить Москву.

В глазах Наседкина мелькнула тень птицы. Ушац почувствовал, что изобличён. Наседкин мигнёт охранникам, те его схватят, поволокут в застенок, и он, в цепях, истекая кровью, расскажет о полученном задании, о связях с русской разведкой. Оговорит себя, назовёт множество имён, которые вырвет из его памяти пытка.

– Теперь о приятном, Леонид Семёнович. На ваш счёт перечислена сумма, которая позволит вам обзавестись особняком в Венеции или на Лазурном берегу, или на озере Камо.

– Лучше везде, – встрепенулся Ушац. Оба засмеялись. В глазах смеющегося Наседкина было столько веселья, остроумия, радушия, что Наседкин показался родным. Ушац любил его, хотел признаться в любви. Это пылкое побуждение пробежало мукой и замерло в области паха. Пах был областью, где копились самые разные побуждения Ушаца.

– Эта война – такая трагедия! – Ушац горько качал головой. При этом думал о зелёных водах венецианского канала, на которые станет смотреть из стрельчатых окон особняка. – Мы с вами старались предотвратить войну, но стараний, увы, не хватило! – Ушац сожалел, винился в недостатке стараний. Связывал себя с Наседкиным общими, хотя и тщетными стараниями. Он и Наседкин были соратники общего, опасного, благородного дела.

– Слава богу, что ваших усилий, Леонид Семёнович, не хватило, и Россия начала войну первой, – Наседкин ошеломил Ушаца. – Русские, а не украинские танки пересекли границу. Мы долго выманивали Россию на эту войну, как выманивают зверька из норки. Тутанхамон не хотел воевать, трусил. Мы разработали сложнейшую операцию, чтобы выманить его. Обстреливали Донецк, показывали оторванные детские ножки и ручки, мольбы русского населения о защите. Мы внушали Тутанхамону, что на Украине ждут не дождутся русских войск. Пекут караваи, чтобы встречать русские танки. Показывали живущих на Украине прорусских лидеров, готовых возглавить новую пророссийскую власть. Распространяли ложь о слабости западных стран, о нежелании воевать с Россией, о новом «Мюнхене», когда Запад закроет глаза на захват Украины. Мы оплачивали российских комментаторов, ратующих за войну. И наконец, Тутанхамон не выдержал, послал войска. Угодил в «волчью яму»… – Наседкин потирал ладони, роняя добытые трением искры. Глаза победно блистали. Он был прозорлив, лукав, льстив, вероломен, беспощаден и величав. Был тайной властью, которая возносит и свергает царей, подносит заздравные кубки и кидает в них яд. Ушац им восхищался. – Россия не просто проиграет войну. Россия исчезнет. Мы напечатаем географические карты, на которых не будет России! – Наседкин открывал Ушацу сведения, о которых тот не ведал. Наседкин награждал Ушаца тайнами, приближал к себе, делал равным себе. Ушац чувствовал величие Наседкина, принадлежность к закрытым мировым кругам, управлявшим историей. – Россия вступила в войну на костылях. Это обрубок России. Окурок России. Ей управляют воры. Они украли у России армию, военную промышленность, военную науку, полководцев, солдат. Воры не умеют воевать. Главари России презренны, трусливы, бесталанны. Готовы предать Тутанхамона, повязать и выдать нам. – Наседкин повёл глазами, и в них не осталось белков, а одна полыхнувшая ненависть. Он видел, как к нему ведут связанного врага, бывшего прежде другом, и на углях пламенеет раскалённый до красна шкворень. – В России не осталось творцов. Мы провели операцию «Обезвоживание». Все творцы – художники, инженеры, ученые, мыслители – покинули Россию и работают против России. Ей не устоять. Россия – это разбитый горшок. Падает, сохраняя форму горшка, хотя состоит из черепков. Мы соберём черепки и слепим другую Россию. Но это будет не горшок, а погребальная урна!

Ушаца слепила беспощадность Наседкина. Это был блеск топора. Топор был праведный. Плахи, которые готовил Наседкин, были праведные. Ушац был праведной плахой и праведным топором. Он был гончар, готовый слепить из России погребальную урну.

– Прислушайтесь, Леонид Семёнович. Слышите, как лязгают конвейеры военных заводов Америки? Как ревут танки на танкодромах Европы? В России не хватит гробов для солдатских останков. Но оружием, которое подавит Россию, владеете вы, Леонид Семёнович. Вы оружейник, стреляете не по танкам, не по командным пунктам, не по бункеру Тутанхамона. Вы стреляете по смыслам. Меняете ход истории. Ваша «эстетика магического конструктивизма» есть Манхэттенский проект двадцать первого века. Без единого выстрела, только магией своего искусства, вы превращаете героя в труса, гения в слабоумного, верноподданного в предателя. Русская разведка не понимает, каким оружием вы владеете. Иначе она бы вас уничтожила или посадила в шарашку и заставила работать на себя. Создавать ваши гениальные иллюзии. Они погружают противника в помешательство, и его дивизии сдаются без боя, солдаты убивают своих командиров, священники сжигают священные книги, безумцы взрывают памятники, женщины убивают своих не рождённых детей. Вы меняете ход истории, управляете её причудливыми руслами!

Ушац был поражён. Ему открывали истину о нём самом. Он тайно чувствовал своё величие, но никто не признавал его. Он предполагал своё всесилие, но не было повода его испытать. Он понимал, что создает небывалый театр, где сценой служат поля сражений, гибнущие континенты, исчезающие народы. Сидящий перед ним человек открывал Ушацу его величие, потому что сам был велик. Он был акушер, повивальная бабка, принимал роды. Рождался Ушац, подлинный, а не мнимый, могучий, свободный, бессмертный. Был подобен Наседкину. Был его воплощение. Был его сын. Наседкин был отец, и Ушац испытывал к нему безграничную сыновью любовь.

– В России, Леонид Семёнович, существуют две политические философии. Два взгляда на историю… – Наседкин из религиозного проповедника превратился в кафедрального профессора. Строг, сух, назидателен. – Один взгляд пестует Кирилл Кириллович Ахмутов, другой пестую я. Ахмутов считает, что русская история предопределена. Она от Бога. Надо угадать русскую историю, подставить ей паруса. Он считает, что ветер русской истории нисходит с небес, подчиняется Божьим законом. Опытный правитель угадывает ветер русской истории и подставляет ей паруса. Я же считаю, что ветер русской истории создают творцы истории. Такие, как вы, Леонид Семёнович. Вы своим магическим искусством создаете ветер истории. Вы и есть ветер истории! Ахмутов и я, мы оба были близки к Президенту. Беседовали с ним на тему государства Российского. Сидели на закрытых советах. Но влияние Ахмутова оказалось сильнее. Президент поверил, что ветер русской истории нисходит с небес. Во все века дует в одну сторону и является «традиционной русской ценностью». Президент попал в тенета Ахмутова, а я попал в немилость. Был вынужден оставить Россию. Если вы услышите миф о двух тайных орденах, ордене «Херсонес» и ордене «Кёльн», знайте, что это выдумка досужих политологов. Нет никаких орденов. Есть Кирилл Кириллович Ахмутов, который ведёт Россию к катастрофе. И я, который хочет спасти Россию от неё самой. То есть её уничтожить, – в глазах Наседкина снова блеснул топор. – Сражаются два взгляда на «ветер русской истории». Нисходит ли он с небес, и мы лишь ветряные мельницы, в которых мелятся зёрна истории? Или мы ветряные генераторы, создающие ветер, и в этом ветре рождаются зёрна истории, рождается история? Вы ветер, Леонид Семёнович!

Ушац смотрел на Наседкина с религиозным обожанием. Наседкин казался прекрасным, как образ в иконостасе. Чёрные волосы кольцами сбегали к плечам. Глаза чудесно сверкали, словно отражали множество зажженных лампад. Власть его над Ушацем была беспредельна. Безгранична была любовь к нему Ушаца. Тот готов был принять за него смертные муки, и эти муки были желанны и сладостны, как у христианских апостолов. Счастьем было оказаться с ним на берегу сверкающего Днепра, среди златоглавых соборов.

«Я ветер! – повторял Ушац. – Я ветер!»

Обед был отменный. Горилка жгла. Сало бело-розовое просвечивало на солнце. В борще дрожали золотые колечки жира. Галушки, когда их надкусишь, пыхали паром.

Расставаясь, Наседкин поручил Ушацу провести открытое заседание Русского правительства в изгнании, где правительство обнародует программу «русского освобождения». Заседание должно быть оформлено в духе «магического конструктивизма» и явить собой действо, поражающее воображение.

«Я ветер истории! – повторял Ушац, возвращаясь с обеда. – Я исторический ветер!»