Эшелон приближался к Донецку и теперь шёл среди частых поселков, заводских труб, терриконов. Ядринцев искал следы разрушений, но дома стояли плотно, умыто блестели окнами, по улицам катили машины, высоковольтные мачты выбегали из степи, как готовые взлететь парапланы. Ядринцев чувствовал мнимость непотревоженной жизни. Слабый удар зрачков, выпадение из фокуса, и кругом руины, рухнувшие трубы заводов, чёрные выгоревшие поля.

Эшелон остановился, не доезжая Донецка, в промзоне, среди складов, подъездных путей, подъёмных кранов.

– База, – полковник Клавдин ткнул пальцем в склады с раскрытыми настежь воротами, в серый, посыпанный шлаком пустырь. – Дальше мне ходу нет.

Для Ядринцева странствие продолжалось. Странствие было самопознанием, приближало к разгадке тайны. Кто присылал ему с фронта стихи? Почему ему? Что было в нём такого, что неизвестный фронтовик выбрал его для исповедей? Он стал исповедником неведомой жизни. Быть может, своей.

Майор, перетянутый ремнями, как кулёк, начальственно рыкнул. Охрана бросилась занимать посты у платформ. Ядринцев вышел в тёплый солнечный свет и осматривал закопчённые строения, сухо блестевшие рельсы.

За путями, вдоль полотна, рыхлыми чёрными грудами горбились подбитые танки. С сорванными башнями, опавшими пушками, без гусениц на голых катках, с пробитыми бортами, выдранными лепестками брони. Крышки люков были распахнуты, виднелись языки копоти, рыжие потёки ржавчины, оплавленные кромки металла. Это были убитые танки. Каждый был убит по-своему. Одних пронзил бронебойный снаряд. Других изуродовал внутренний взрыв. Третьи подорвались на мине. Четвёртых из неба поразила ракета. В каждом танке было своё уродство. Такими выглядят инвалиды с культяпками рук, обрубками ног, выбитыми глазами, сгоревшими лицами, оскаленными безгубыми ртами. Так выглядели оставшиеся в живых экипажи. Они лежали в палатах под капельницами, в липких бинтах, а их танки ждали погрузки на эшелон, который отвезёт их к мартенам. Их расплавят в кипящую сталь, снова отольют танки, посадят за рычаги и прицелы свежие экипажи и направят в бой.

Ядринцев шёл вдоль изувеченных. Всматривался в пробоины, в открытые люки, касался пальцами рваной стали. С соседних путей, с платформ смотрели прибывшие танки, недвижно, воздев пушки. Казалось, отдают салют подбитым машинам, готовые разделить их долю, в немом стоицизме, как подобает обречённым на смерть. Ядринцев слышал бессловесную молвь машин, их исповеди, наставления, напутствия. От них пахло кислой гарью, ядовитой резиной, сладким, приторным тлением. Ядринцев стоял под горячим солнцем, вдыхал этот запах. Голова кружилась, в глазах текли стеклянные миражи. Танки стали фиолетовые, открытые люки и пробоины красные. Всё плыло, текло, сливалось. Он хотел устоять в этом жидком стекле и упал. Очнулся на колючей, усыпанной шлаком земле. У глаз был танковый каток. К катку прилип ком чернозёма, принесённый танком с войны.

Вдоль состава медленно двигалась машина с подъемным краном. Кран поднимал с земли железные сходни, косо прилаживал к платформам, готовя эшелон к разгрузке.

К составу подкатил внедорожник. Из машины вышел военный, опираясь на палку. Начальник эшелона заторопился навстречу, отдал честь, докладывал. Принимавший доклад смотрел вдоль эшелона, словно пересчитывал танки, стараясь обнаружить недостачу. Повернул голову к Ядринцеву. Разговор велся о нём. Ядринцев подошёл.

– Начальник базы полковник Струков. Приказано вас определить. Не сказано куда. Вы по какой части?

– Дизайнер.

– Дизайнер, – медленно повторил полковник, трудно шевеля губами, перевёртывал языком неудобное слово, – В чём ваша цель?

– Сопровождаю с завода танк под номером 2614… – Ядринцев не умел объяснить, зачем, по какому наитию, он увязался с эшелоном, проехал полстраны в прифронтовой город и теперь беспомощно ищет место среди горелой брони, военного люда, готовых к бою машин.

– Командующий округом приказал определить вас на месте. За танками прибудет командир полка. Заберёт машину под номером 2614. Поедете с ним.

Полковник отвернулся, захромал к платформам. Сухие губы продолжали раздражённо шевелиться, словно во рту оставалось мешавшее слово.

Появились люди в чёрных комбинезонах и танковых шлемах. Толпились, курили. Разом пошли к эшелону, расходясь по платформам. Залезали на танки, погружались в люки. Загрохотали двигатели, взвились голубые дымы. Танки заёрзали на платформах, колыхали пушками, сползали по сходням на землю.

Ядринцев смотрел на танк с заводским номером 2614. Танк содрогался, выбрасывал из кормы густую синюю гарь. Упрямился, не желал покидать платформу, цеплялся гусеницами. Броня дрожала, фары воспалённо мигали. Он не хотел умирать, не хотел туда, где его разнесёт на клочья снаряд бронебойной пушки, где в него вонзится ракета, где ему расшибут гусеницы и расстреляют в упор. Ядринцев чувствовал его ужас. Танк с тяжеловесной броней, огромной пушкой, раскалённым ревущим двигателем был хранителем драгоценных видений. Танцующая в синем платье Ирина, метель с волшебным собором, он целует её глаза, она пьёт душистый глинтвейн, ночная дорога в бегущих огнях. В этом танке сельская церковь, где они обвенчаются, их будущая чудесная жизнь. Ядринцев молил, чтобы танк уцелел в бою и их будущее состоялось.

Танк сполз с платформы, гусеницы рванули землю. А потом, качая орудием, исчез за складскими строениями.

Приказ командующего округом сопровождал Ядринцева на фронт, передавался из уст в уста, слабея с каждым новым посредником, но продолжал действовать. Начальник базы передал Ядринцева командиру танкового полка, прибывшему получать пополнение. Командир полка подполковник Коробко рассеянно пожал руку Ядринцеву, не стал вникать в обстоятельства, побудившие его стремиться на фронт. Переспросил номер танка, к которому был приставлен Ядринцев. Коробко был с фронта, изъеден фронтом, закопчён, ожесточён, изнурён. На лице дрожали желваки. На губах запеклись рыки приказов, хрипы рации, имена погибших танкистов, в чьи семьи он посылал похоронки.

Пополнение экипажей проходило на солнечном пустыре. Земля была жёлтая, проперченная. Вдали, в проблесках, дымах и туманах, виднелся город. Дымка над городом была из угольной пыли, цветочной пыльцы и железной пудры. Шесть танков стояли на пустыре, накаляясь на солнце. Поодаль, в ряд выстроились два десятка танкистов, в танковых шлемах, одни в солдатской форме, другие в комбинезонах. Автоматчики окружали командира полка. Он стоял на солнцепёке у красного знамени. Рядом возвышался богатырского роста священник в чёрном подряснике, в лиловых нарукавниках с серебряной каймой. На груди ослепительно горел золотой крест, и казалось, что это слиток. Солнце было слепящее, бесцветное, как в операционной. Предстоящее действо было обрядом.

Строй танков, шеренга танкистов, красное знамя, медь оркестра придавали действу вид парада. Присутствие священника с крестом, церковная чаша, которую держал солдат, предвещали богослужение. Груды подбитых танков, город, накрытый мутью, недавний обморок – походили на отпевание. Ядринцев подумал, что здесь, на жёлтом пустыре, будет явлено знамение. Убитые в боях танкисты окажутся живыми, и командир полка отзовет похоронки. Тихо звякнет телефон, и он прочтет послание сына: «Папа, люблю тебя». На жёлтый пустырь в синих шелках скользнёт танцовщица. Ядринцев стоял, ожидая знамения. В сотворении знамения участвовали танки, танкисты, красное знамя, крест священника, высоковольтная мачта за пустырем, в дымах и испарениях город, каждая цветочная пылинка, каждая соринка железа, каждый лучик солнца. Но знамения не случилось. Не хватило цветочной пылинки и малого лучика солнца.

Командир полка Коробко сделал шаг по жёлтой земле пустыря. Тёмный кружок тени переместился следом за ним.

– Товарищи танкисты, – подполковник хрипло выталкивал слова. Они улетали недалеко, ударялись о твердый воздух и падали на жёлтый пустырь, – В вашей жизни наступает ответственный момент. Родина вручает вам оружие. Этим оружием вы защищаете Донбасс, защищаете Родину, защищаете свои семьи, защищаете себя. Теперь танк – это ваш дом, ваша крепость, ваш стол, ваша постель. Он вам отец и мать. Ваши танки ждут ваши товарищи, которые в эти минуты отражают натиск врага. Ждут, когда заревут моторы и заработают орудия ваших танков, и враг побежит. Не посрамите честь танкиста. Воюйте отважно и побеждайте!

Командир полка раскрыл тетрадку и, хмуря белёсые брови, стал читать.

– Экипаж танка, заводской номер 2601. Командир танка Егорьев Лев Анатольевич. Механик-водитель Камбалов Петр Тихонович. Наводчик-оператор Задваев Церен Бакурович!

Из шеренги вышли трое. Строевым шагом, стараясь громче стучать подошвами, приблизились к командиру. По очереди наклонились к знамени, подняли край полотнища, поцеловали. Колыхнулись золотые кисти, открылся и пропал серп и молот. Поцеловав знамя, подошли к священнику, целовали крест. Священник окунул кисть в чашу с водой и кропил танкистов. Тот, что носил калмыцкую фамилию Задваев, приложился к кресту и подставил голову под солнечные брызги. Командир пожал каждому руку, и все трое рысцой побежали к танку, первому с края. Встали под пушкой, на её длинную тень.

– Командир танка, заводской номер 2609, – выкликал командир полка. Из строя вышли трое, сбиваясь, строевым шагом, приближались к подполковнику. Целовали знамя, получали ворох солнечных брызг, бежали к танку.

– Командир танка, заводской номер 2614. Горелик Виктор Михайлович, механик-водитель Куличкин Сергей Фёдорович. Наводчик-оператор Груздев Руслан Антонович!

Это был его танк, его экипаж. Все трое были в танковых шлемах, в пятнистой солдатской форме. Один, широкий в плечах, с сутулостью силача. Два другие худощавые, с весёлой нетерпеливой подвижностью. Ладно, браво шлёпали подошвами, подошли к командиру. Ядринцев видел, как они вытягивают губы, целуют знамя, прикладываются к кресту, радуются водяным брызгам, остужавшим нагретые лица. Побежали к танку и встали у гусениц, ещё смуглых, не стёртых о землю. Ядринцеву показалось, что стеклянно дрогнул воздух над башней. Совершилось слияние человеческой жизни и жизни танка. Возникла их общая жизнь. Неизвестно, сколь долго она продлится. На какой мине, при каком попадании эта жизнь оборвётся. Ядринцеву захотелось пройти, печатая шаг, по раскалённому пустырю, поцеловать теплую ткань знамени, тронуть губами горячую медь креста, получить в лицо солнечный ворох брызг. Пробежать по пеклу к танку и занять место рядом с танкистами, влиться в их общую с танком жизнь.

Все танки получили свои экипажи. Командир полка смотрел на них долгим прозревающим взглядом. Желваки его дрожали, коричневые запекшиеся губы шевелились, будто хотели передать танкистам последнее напутствие. Ядринцеву вдруг открылось. Командир полка Коробко, изъеденный и измятый войной, и есть тот поэт, что отправлял ему ночные стихи про штурмы высоток, горящие города, подбитые танки. На губах подполковника запеклись стихи, которые он посылал из блиндажей и окопов с ночным почтальоном. Ядринцев читал послания, успевавшие долетать. Другие оставались непрочитанными. И теперь подполковник прочитает неоконченный стих о солдате с «крайней» гранатой в руке, о десантнике, убитом в Мариуполе. Ядринцев хотел просить командира полка прочитать неоконченные стихи. Эта мысль родилась в голове, перегретой солнцем.

– Товарищ подполковник, разрешите занять место у танка, заводской номер 2614.

Подполковник растворил коричневые спекшиеся губы.

– Разрешаю.