Ушац рассматривал размещённые в интернете фотографии сбиваемых парапланов. Случайные прохожие на своих телефонах запечатлели взрывы над куполами Василия Блаженного, огненные капли, падающие в реку, тёмные, парящие в небе покрывала. Ушаца тешила мысль, что «эстетика магического конструктивизма» напрямую воздействует на ход русской истории. Всё, что прежде казалось фантазиями курьезного галериста, теперь сопровождало секретные операции спецслужб. Странно, что до сих пор не последовал звонок благодарного Всеволода Петровича Морковина с приглашением посетить конспиративную квартиру в Свиблово. И звонок не замедлил последовать.

– Дорогой Леонид Семёнович, надеюсь, при всей вашей занятости, вы найдёте время повидаться с поклонником «эстетики магического конструктивизма»?

Полковник предлагал провести встречу не в унылой квартире с кладбищенской розочкой и пошлейшим изображением альпийского домика, а в фешенебельном ресторане «Ваниль». Там собиралась московская знать, работники властных структур, именитые актеры и журналисты, а также, как выяснилось, офицеры специальных служб. Ушац счёл приглашение в «Ваниль» повышением своего статуса и заторопился на встречу.

Он полюбовался на огромный сугроб храма Христа Спасителя. Вошёл в ресторан и потерялся в сумерках среди ровного гомона, перезвона посуды, прелестных маленьких свечек, горевших на столах. Его спросили, заказан ли стол. Он не знал, что ответить. Всматривался в посетителей, надеясь увидеть вислый нос и кургузый пиджак полковника Морковина, его тусклый, усыпанный порошинками лоб.

– Леонид Семёнович! – услышал Ушац. Навстречу из сумерек выходил на свет высокий статный господин в великолепном костюме, белоснежной рубахе с галстуком-бабочкой. Так выглядят гости на посольских приёмах, посетители театральных премьер, лауреаты престижных премий. Это был Всеволод Петрович Морковин, ошеломивший Ушаца светским блеском. Не было кладбищенской розочки, шмыгающего носа, неряшливой одежды. Перед ним стоял сильный, радостный, преуспевающий господин, который вполне мог оказаться крупным дельцом, или мидовским работником, или известным маэстро. Но это был полковник Всеволод Петрович Морковин. Ушаца испугало преображение полковника. Ушац был обманут его прежней внешностью, значит, и нынешняя внешность была обманчива. Обманчивой окажется и будущая. Судьба Ушаца находилась во власти многоликого, неразгаданного, смертельно опасного человека, общение с которым было невозможно прервать.

– Леонид Семёнович, прошу, столик заказан, – лёгкий кивок полковника был столь радушен, изящен, аристократичен, что выдавал в полковнике потомка знатного рода.

Они сидели у окна, за которым белел огромный снеговик собора. Тревожил огненным золотом куполов.

– Вижу, вы теряетесь, Леонид Семёнович, от обилия блюд, – Морковин бегло заглядывал в карту. – Позвольте, я облегчу ваш выбор.

Подлетел официант:

– Уже заказали, Всеволод Петрович? – вопрос был обращен к завсегдатаю, чьи пристрастия были известны, – Сегодня чудесная, прямо из океана, рыба и аргентинские стейки.

Морковин не переспрашивал Ушаца, заказал экзотический салат из авокадо, суп из акульих плавников, стейк из мраморной аргентинской говядины.

– Какое вино желаете? Я думаю, подойдет «Шардоне», – официант страстно принял заказ, зажёг уютную свечу и исчез.

Ушац продолжал изумляться изысканному пиджаку, белоснежным манжетам и бархатному, как бабочка-траурница, галстуку. Бокалы певуче прозвенели, золотое вино счастливо дрогнуло в круглом стекле.

– Руководство просило передать вам, Леонид Семёнович, свою благодарность. Нет, своё восхищение за проведённую операцию. Вы не только известили нас об угрозе теракта, вы спланировали устранение угрозы и участвовали в самом устранении. Это делает честь разведчику высокого класса, – похвала прозвучала торжественно, исходила из высоких сфер. Изысканный пиджак, галстук-бабочка, дорогой ресторан, горящая свеча подчеркивали заслугу Ушаца и степень благодарности руководства.

– Не значит ли это, Всеволод Петрович, что вы готовы взять меня в своё ведомство? Сделать профессиональным разведчиком? – в вопросе Ушаца была лёгкая ирония, но и смелая откровенность. Он перестал опасаться Морковина, зависимость от него уменьшилась. Они становились соратниками, товарищами по борьбе, нуждались друг в друге.

– Этого не следует делать, Леонид Семёнович. Поступая в наше ведомство, вы становитесь офицером и вынуждены исполнять все приказы руководства. Находясь за пределами ведомства, вы остаётесь свободным художником. Можете импровизировать, творить, ошибаться. В нашей работе мало мастеров импровизации, мало места живому чувству. Вы сохраняете живое чувство, Леонид Семёнович, – и это была похвала. Морковин признавал превосходство Ушаца, обладателя дара, которым природа обделила Морковина.

– Иногда живое чувство может привести к срыву операции, – Ушац делился с полковником опытом разведывательной работы, – Если бы вы знали, сколь возможен был срыв операции. Я смотрел на этих юношей, на этих «русских мальчиков», которых посылал на смерть. Мне хотелось кинуться к ним, остановить, порвать стропы, сломать пропеллеры. Эти прекрасные, искренние, чистые «русские мальчики». Коля Иноземский, чуткий к добру и злу, он бы мог стать замечательным русским философом, таким же, как Николай Фёдоров. Алёша Рябцев, этот наивный, похожий на птенца подросток, он бы мог стать великим русским художником, Кандинским или Малевичем. Витя Лодочников, он бы стал богатырём, олимпийским чемпионом. Кирюша, не помню его фамилию, у него такие синие ясные, как мартовские сосульки, глаза. Из него бы вырос великий полководец. Но я не остановил их, не порвал стропы, не сломал винты. Послал их на смерть. «Парапланы Пилевского». «Смертники Пилевского». Выпьем за них, не чокаясь!

Полковник печально опустил глаза. Вслед за Ушацем поднёс к губам бокал, сделал маленький траурный глоток. В Ушаце слабо булькнуло не случившееся рыдание.

– Я вас понимаю. Леонид Семёнович. Страшно смотреть, как умирают дети. Маяковский сказал: «Я люблю смотреть, как умирают дети». Эту людоедскую фразу ему не простил Господь и заставил застрелиться. Не дай бог видеть, как умирают дети! – Морковин смотрел на свечу, словно она была поминальная.

– Вы тоже видели, Всеволод Петрович, как умирают дети?

Морковин смотрел на свечу. В его немигающих глазах отражалась свеча и мешала Ушацу видеть выражение глаз.

– В Беслане. Там заминировали школу с сотней учеников, а потом взорвали. Я бежал на взрыв, выносил из школы детей. Нёс девочку, у неё оторвало обе ноги. Она умерла у меня на руках, – Ушац понял, откуда на лбу Морковина чёрные, как мак, порошинки. Прежде полковник принимал Ушаца в убогой квартире со скучной бумажной розочкой, выглядел убогим и скучным. Теперь он явился в облике голливудского актёра, получившего «Оскар». Ещё раньше в камуфляже и бутсах мчался на пулемёт, неся на руках безногую девочку. У Морковина было несколько жизней. Он облекался в каждую от случая к случаю. Сколько таких случаев и таких обличий было у Морковина, Ушац не знал. Он вновь почувствовал близкую опасность.

– Мы оба служили нашему государству, – Ушац попробовал уравнять их боевой опыт, почувствовать себя на равных с Морковиным. Но равенства не получилось.

Им подавали блюда. Ушац находил их отменными. Они ошеломляли новизной вкусовых ощущений. За такими ощущениями гурманы прошлого отправлялись на край света, открывали континенты, покоряли царства. Здесь же экзотические блюда дразнили гортань и нёбо московских чревоугодников, избравших «Ваниль» для утоления своих плотских капризов. Салат с мидиями и авокадо был завораживающий. Суп из акульих плавников будил в воображении полинезийские картины Гогена. Стейк из аргентинской говядины рождал образы саванны с тучными стадами и пастухами в широкополых шляпах. Всё это, ценитель утонченных вкусовых переживаний, чувствовал Ушац. Чокался с Морковиным бокалом золотого «Шардоне», в котором плясало отражение свечи.

– Вы арестовали Пилевского? – небрежно спросил Ушац. Пилевский под пыткой мог рассказать, как появился замысел разбомбить храм Василия Блаженного. Кто подал мысль о парапланах. Кто посоветовал отдать юнцов в школу парапланеристов. Узнай об этом Морковин, подвиг Ушаца показался бы не столь безупречным.

– Нет, Рем Аркадьевич Пилевский на свободе. Сидит в своём кабинете под розовыми купидонами, любуется на портрет Гайдара работы художника Фавиана и рассказывает небылицы о белых мышах, которых Гайдар скармливал коту Карлу.

– Вы не боитесь, что Пилевский на свободе будет опасен? – Ушац перестал волноваться. Пыток не было. Его фантазии с «парапланами Пилевского», «заветным зерном русской империи», «мистическим подвигом юных русских подвижников», – всё это осталось неразглашённым. Не вышло за пределы кабинета с толстенькими купидонами, пленявшими стареющего Пилевского розовыми попками. – Мне кажется, опрометчиво оставлять Пилевского на свободе, – Ушац дружески, неназойливо подавал совет товарищу, делясь с ним немалым опытом борьбы с врагами Отечества.

– Пилевский нам не опасен – успокаивал Ушаца Морковин, мягко благодаря за совет. – Он дал подписку о сотрудничестве с нами – «нам» и «с нами» говорило о близости, доверительности отношений между Ушацем и полковником, – Кстати, когда Рем Аркадьевич подписывал соглашение, он плакал. Рыдал, как женщина. Я заметил, что многие, кто подписывает соглашение о сотрудничестве с нами, рыдают.

– Я не рыдал!

– Вы другое дело, Леонид Семёнович. Вы подписывали соглашение добровольно, искренне, я бы сказал, от сердца. Вами двигала любовь к Отечеству, забота о его безопасности.

– Да, таковы мои убеждения, – Ушац утверждался в этом взгляде на себя. Полагал, что не он сотрудничает с госбезопасностью, а госбезопасность сотрудничает с ним. Он привлекает госбезопасность ассистентом в своих операциях. Без «эстетики магического конструктивизма» госбезопасность слепа. Он зачастую привлекает её, как второстепенную силу. Он творец и одновременно исполнитель дерзких операций. Вынос на телеэкран украинского флага. Начертание украинского трезубца. Сожжением мемориального кладбища.

– За наше сотрудничество! – Ушац поднял бокал, и снова чудесный звон стекла, плеск вина, отражение свечи.

– Леонид Семёнович, руководство обращается к вам с просьбой. Нет, не с просьбой. Теперь, когда вы, Леонид Семёнович, почти член нашей организации, почти офицер, руководство даёт вам задание, – Морковин косо, бегло, по-ястребиному оглядел зал. Ресторан кишел разведчиками. Морковин сжал губы трубочкой и говорил, почти не раскрывая рта, ибо в ресторане находились те, кто читал по губам. Как та молодая красотка с серебряными колёсами в ушах и чрезмерно надутыми губами. Она оживлённо говорила, но по омертвелым губам невозможно было угадать разговор.

– Я и прежде воспринимал просьбы руководства, как задания, – Ушац понимал, что обед с акульими плавниками и мясом аргентинских коров был прелюдией к главному содержанию встречи. И это содержание ему открывалось.

– За границу уехало множество либеральных художников, поэтов, музыкантов. Среди них талантливые романисты, блестящие джазмены, едкие публицисты. Они соединились в сообщество. Это не просто клуб интеллигентов в изгнании. Пользуясь вашей теорией «магического конструктивизма», можно сказать, что они создают «магическое оружие». Термин чуждый нашему ведомству до той поры, пока вы не оснастили нас новыми знаниями. Сообщество русофобов с их талантами, ненавистью, волей к реваншу, разящий пучок вражды, являются оружием. Его не сравнить с обычной пропагандой. Своими воздействиями оружие подавляет дух, русский стоицизм, отнимает у русских веру в идеал, внушает русским исторический пессимизм, сеет дух поражения на поле боя. Это новейшее оружие создаётся с помощью западных культурологов и разведок. Мы крайне обеспокоены появлениям у врага такого оружия.

– Ну, наконец-то! Вы прозрели! – Ушац, забыв осторожность, воскликнул и тут же осёкся. – У вас нет средств бороться с этим оружием, ибо вы не знаете, как оно устроено и кто его разработчик.

– Вот мы и просим вас, Леонид Семёнович, оснастить нас знанием. Просим отправиться за границу и, если угодно, похитить чертежи этого оружия, как это сделали в своё время супруги Розенберг. Если получится, внесите в оружие порчу. В идеале его уничтожьте. Вы известный в тех кругах человек. Вас с радостью примут, введут в свой круг. У нас же нет другого человека, кроме вас.

– Вы предлагаете мне операцию внедрения? Но это оружие охраняется строже, чем ракетные шахты. Операция связана с огромным риском для жизни.

– Поэтому руководство обращается именно к вам. Ваше мужество, чуткость разведчика, осведомлённость специалиста обеспечат успех. Вы проникните в святая святых и в момент пуска внесёте ошибку в траекторию. Заряд пролетит мимо России и взорвётся где-нибудь в Гренландии. Вы устроите аварию на пусковой установке. Уничтожите оружие при пуске, – Морковин говорил, не раскрывая рта. Женщина с серебряными кольцами в ушах нервничала, не умея прочесть слова.

– Но вы предлагаете мне роль диверсанта?

– Мы будем помогать, обеспечим безопасность. У нас нет другого человека, кроме вас. Леонид Семёнович. Руководство решило дождаться вашего возращения и учредить управление по «эстетике магического конструктивизма» под вашим руководством. И очень скоро, Леонид Семёнович, мы с вами будем говорить, как полковник с полковником.

«С закрытыми ртами…» – усмехнулся Ушац, но волнение его было неодолимо, чувство триумфа пьянило. Он был призван, в нём нуждались, он был властелин. Он знал всех, кто покинул Россию и составил яростное огненное сообщество, источавшее разящие лучи. Все они были лепестками чёрного цветка с золотой сердцевиной. Сердцевиной являлся Ушац. Он был подсолнух чёрного солнца.

– Желаете десерт? – официант протянул карты с лакомствами. Пирожные, торты, фрукты, варенья, мороженые. Ушац энергичным шёпотом перечислял угощения, желая смутить женщину с серебряными колёсами в ушах обилием шифров и паролей.

– Позднее, – отослал официанта Морковин. Бабочка-траурница на сорочке Морковина взлетела и кружила над столами. Искала подсолнух чёрного солнца, чтобы присесть.

– Артур Витальевич Наседкин, – произнёс Морковин, впечатывая имя в густой, пропитанный ароматами воздух ресторанного зала. Имя висело над столиком, переливаясь серебром. Ушац видел, как оно зеркально отражает свечу, – Артур Витальевич Наседкин играет ключевую роль в подрывной деятельности против России… – Траурница, полетав по ресторану, вернулась и заняла место на белой манишке у горла Морковина. – Артур Витальевич Наседкин управляет украинским подпольем в России. Организует идеологические диверсии. Создаёт правительство России в изгнании. Готовит вторжение на нашу территорию «новых власовцев». Они привезут с собой марионеточное правительство. Уже назначены министры, подписаны первые указы. Нам нужен человек рядом с Наседкиным, который мог бы информировать нас о его планах. Наседкин защищён, не подпускает к себе. Есть единственный человек, который мог бы к нему подобраться.

Ушац услышал далёкий гул. Гул налетал. Люстры ресторана померкли. Мимо промчался в рёве, огнях и сверкании бронепоезд. Пролетел у виска метеорит, оставил раскалённый след.

– Вы хотите, чтобы я вошёл к Наседкину в доверие и размозжил ему голову ледорубом? Хотите пожертвовать мной? Но я не Меркадер! – Ушац тоскливо оглядывался, собираясь улизнуть. Но кругом были люди Морковина, заняли все проходы. Официант, предлагавший десерт, с рысьими глазами. Женщина с надутыми губами и серебряными колёсами в ушах. Толстенький, кавказского вида, господин, поднявший на вилке лепесток красной рыбы.

– Ни в коем случае, Леонид Семёнович, никакого ледоруба! Только информация, драгоценная информация. За такую информацию закрытым указом присуждают звание Героя России!

Сознание Ушаца было сотрясено. Оно рождало ужасы и восторги. Он восхищался чудесной возможностью управлять русской историей. Ужасался, что эта история в акульих плавниках пожрёт его, как всех, кто тщился управлять ею.

– Всё, что могу, Всеволод Петрович! Всё, что могу!