На окраине Лосиного острова, за лесной опушкой, открывалась просторная травяная пустошь. Медленно доцветала малиновая заря. Лес, погруженный в тень, чернел островерхими елями. На пустошь из леса катились остывающие смоляные запахи. На траве были расстелены разноцветные ткани, как скатерти, алые, жёлтые, голубые. Крылья парапланов при взлёте оторвутся от земли, наполнятся ветром, как паруса, увлекут в небо пилотов. Четыре пилота с пропеллерами за спиной, с грузом висящей на груди взрывчатки, стояли у расстеленных по траве полотнищ. Из-под шлемов, освещённые зарёй, светлели молодые лица. Ушац смотрел на юношей, освещённых зарёй, на лопасти пропеллеров. Заря отливала на лопастях, и пропеллеры казались Ушацу нимбами над головами пилотов. Разноцветные скатерти ждали, когда их уставят яствами, винами, чашами, блюдами, и начнётся прощальный пир.

«Эпос, античность! Гомер, тугие паруса!» – Ушац искал слова, чтобы восславить творимую историю.

Рем Аркадьевич Пилевский подходил к пилотам и отечески поправлял на них пряжки ремней, стропы, протянутые к лежащим полотнищам, напутствовал негромкими наставлениями.

«Ангелы бури! Я Ангел бури Азраил!» – Ушац, художник, творец иллюзии, готовил мистерию, менявшую ход истории. Он чувствовал завершение одного периода русской истории, угасавшего вместе с малиновой зарёй. Приближалось новое, небывалое время. Оно таилось за лесами, чёрными елями, в глубинах померкшего неба. Четыре пилота, четыре благовестника в нимбах взовьются в небо, пролетят над Москвой в шуме пропеллеров, отыщут среди ночных огней многоцветный стоглавый храм и сбросят взрывчатку. Навеки сокрушат порождение безумного разума, образ Русского рая. Поразят из неба многоглавого имперского змея. Истолкут взрывом «зерно русского бессмертия», ядовитое семя, из которого каждый раз поднимается чертополох русской империи. Отсюда, с опушки Лосиного острова, начинается история новой России. Её гербом станет лось, побивающий рогами дракона.

«Я лось, побивающий дракона! Я царь лесов, царь небес, царь времён!»

Ушац трепетал, чувствуя грандиозность замысла. Слышал, как русская история бурлит, неохотно меняет русло. Стрелки кремлёвских курантов крутились вспять, русское время меняло знак.

На лице Пилевского метались глаза, нос ударял в подбородок, рот открывался за ухом. Он читал по бумажке речь, написанную Ушацем. Ему было страшно.

– Сыны мои, – читал он рыдающим голосом, как птица выпь на вечернем болоте, – велик час, когда вы вышли на эту поляну и расстелили на траве свои разноцветные оперенья. Вы ангелы, которым небо даровало крылья, чтобы вы несли весть о новой России. В эту минуту, сыны мои, на вас смотрит малиновая заря, дремучие леса, великие реки, поднебесные хребты. На вас смотрят сотни порабощённых, гремящих кандалами народов, ждущих своего избавления. В кишлаках и аулах, в стойбищах и чумах, в бараках и пятиэтажках. Вы – первопроходцы новой русской земли и нового русского неба.

Пилевский выронил листок, написанная Ушацом речь, подхваченная ветром, полетела над травами. Ушац догнал листок и вложил в дрожащие руки Пилевского.

– Сохраните этот листок, Рем Аркадьевич. Его будут показывать в Историческом музее, – зло произнёс Ушац.

– Ветер, проклятый ветер, – пролепетал Пилевский.

– Ветер истории!

Пилевский принял листок со страхом, с каким берут шевелящуюся сороконожку.

– Вы летите истребить «зерно русской империи», – возрыдал Пилевский. – Выполняете волю неба, уставшего от имперских злодеяний. Тех, что Россия творит сегодня на Украине, и тех, что она веками творила на Кавказе, в Сибири, в песках азиатских пустынь, в балтийских дюнах, – Пилевский оглянулся. Произносимые им слова были смертельно опасны. Он не хотел умирать. Хотел бежать с этой сырой поляны в свой уютный кабинет с розовыми купидонами и портретом Гайдара работы художника Фавиана. Открыть узорную дверку бара и выпить виски «Johnnie Walker», любимый напиток Егора Тимуровича. Он хотел бежать, но за спиной чернел лес, полный злобных лосей, а в глаза смотрела тяжёлая беспощадная заря, при которой выводят на расстрел. И Пилевский остался.

– Вы избранники. Небо долго искало вас среди былых поколений, среди героев былых времён. Герои пали в борьбе с драконом. Небо отыскало вас среди несчётных людских родов, среди бесчисленного сплетения судеб. Небо нашло ваших отцов и матерей, и они родили вас по велению неба.

Ушац слушал написанные им слова, и слова, произносимые рыдающим голосом Пилевского, становились сказанием.

– Рождение каждого отмечалось знамением. Над вашими колыбелями остановились четыре голубые звезды. Я рассматривал ночное небо в подзорную трубу и увидел эти звёзды. Я следил, как вы взрастали среди московских дворов и подворотен, и призвал к себе. Вы избранники, вы боги. Вас облучили голубые звёзды. Вы идёте на священный подвиг. Вас в небесах сопровождают голубые лучи.

Ушац внимал Пилевскому, для которого писал эту напутственную речь. Историки не узнают истинного слагателя сказания. Этот текст войдёт в хрестоматии как «Слово Пилевского». Но великие сказители древности не подписывали свои священные книги. Пилевский в завершение сравнил грядущие перемены в русской истории со Вторым пришествием. Молодые люди в шлемах, в наплечных ранцах напоминали воинов, идущих на смерть. Ушац узнавал среди них хрупкого, черноглазого отрока, похожего на затравленного зверька, Колю Иноземского. Рыжего, с клювиком и смешным хохолком, цыплёнка, Алёшу Рябцева. Плечистого крепыша с расплющенным боксёрским носом, Витю Лодочникова. Бритого наголо Кирюшу, фамилию которого не запомнил. Все стояли в одинаковых шлемах, с одинаковыми пропеллерами за спиной, с одинаковыми нимбами над головами. За каждым на траве лежала цветастая скатерть. И скоро принесут сосуды с вином, блюда с яствами, и начнётся прощальный пир.

– Вы думали, что я пригласил вас создать новую партию? Но я созвал вас, чтобы создать новую веру, – речь, написанная на бумаге Ушацем, кончилась, но Пилевский почувствовал в себе пророческий дар. – Вы апостолы новой веры. Ветхая имперская Россия погибнет от ваших взрывов. Новая, обожающая мир, Россия предстанет перед восхищёнными народами. Афродита родилась из морской пены. Россия, эта богиня красоты, родится из ваших взрывов. Ваши имена, ваши жития войдут в священные тексты новой веры. О вас станут слагать стихи, писать романы, сочинять симфонии. Вашими именами нарекут улицы и площади городов. И найдётся великий скульптор, что изваяет четырёх ангелов с пропеллерами и вашими лицами. Ангелов, несущих миру благую весть.

Ушаца не удивили явленные Пилевским пророчества. Такова была магия предыдущего текста. Ушац поднёс Пилевскому ритуальную чашу. В вине плавали лепестки роз. Пилевский серебряным ковшиком черпал вино, подносил пилотам. Те пили священный напиток, глотали лепестки священных цветов.

– Небо видит тебя, – Пилевский снимал с губ юношей прилипшие лепестки. Он целовал каждого в лоб.

Ушац видел прилипший к губам Алёши Рябцева лепесток розы, стекавшую с губ Коли Иноземского струйку вина. Струйка катилась, Коля Иноземский старался лизнуть струйку. Ушац вдруг почувствовал страшную греховность происходящего. Катилась струйка вина, лепесток всё ещё прилипал к губам, и можно прервать жуткое действо, отшвырнуть ритуальную чашу, выбить из рук Пилевского серебряный ковшик, порвать стропы, соединявшие юнцов с капроновыми крыльями, затоптать скатерти с яствами, накричать на юнцов, погнать по домам с этой вечерней луговины, открыть им ужасный замысел. Звонок полковнику Морковину. Слёзы Пилевского, рыдавшего в квартире с кладбищенской розочкой. Полковник Морковин берёт у Пилевского подписку о сотрудничестве, и тот, рыдая, подписывает. Всё это окатило, ошпарило Ушаца и схлынуло. Он был художник, маг, чуждый обыденных чувств. На сырой луговине вершилась мистерия, менявшая мир.

Пилевский каждому пилоту жал руку, обнимал. Алёша Рябцев достал из кармана перламутровую ракушку, протянул Пилевскому.

– Рем Аркадьевич, передайте, пожалуйста, маме. Мы нашли её, когда были у моря.

– Передам, Алёша, непременно.

Заря истлела. Там, где горело малиновое небо, теперь оставалась розовая тень.

– Ну, пора! По одному! С интервалом в полминуты! Пошёл! – Пилевский отбежал. Ушац видел, как в сумерках шевелилось его лицо, словно по нему ползли черви.

Первым взлетел Коля Иноземский. Он ринулся, подняв руки, взывая к небу. Винт взревел за спиной. С земли поднялся огромный, наполненный ветром парус. Коля бежал, гонимый винтом, и его возносило. Над ним выгибалось крыло, струнами дрожали столпы. Коля взлетел, уменьшался. На розовом небе казался пернатым семечком.

Вторым побежал Алёша Рябцев. Пропеллер жужжал за спиной, Алёша был как жужжащий взлетающий жук. Над ним изгибался огромный парус. Он летел, уменьшался на светлом небе, где ещё виднелся первый взлетевший параплан.

Последние два взлетели, исчезая в меркнущем небе. Поляна опустела. Пахло сгоревшим топливом, но дунуло свежестью леса. Пилевский и Ушац стояли под меркнувшим небом, стараясь отыскать исчезнувшие парапланы.

Ушац достал телефон и набрал полковника Морковина:

– Они улетели!

Эскадрилья четырёх парапланов тянулась журавлиной вереницей. Они догнали друг друга в небе и шли, колыхая крыльями, вися на стропах, жужжа винтами. Казалось, четыре огромные птицы ухватили добычу и несут в свои гнёзда.

Алёша Рябцев летел вторым. Видел впереди изогнутый парус Коли Иноземского. Пилот был едва различим на фоне чёрного леса. Алёша Рябцев упивался полётом. Чувствовал плотное давление ветра, вибрацию винта и упрямый вектор, влекущий эскадрилью в центр Москвы, к цели, подлежащей уничтожению. Он был военный лётчик, ас, бесстрашный воин с грузом взрывчатки, которую сбросит на разноцветные косматые купола. В дымном взрыве испечётся «заветное зерно русской империи». Он летит, чтобы уничтожить вековое зло. Вектор, ведущий к цели, есть воля неба. Оно избрало его среди тысяч, вложило в его руку оружие возмездия.

Чёрный лес рассекал огненный разрез. Множество жарких огней катилось, настигая друг друга. Белые, рубиновые, золотые сливались в струю. Волшебная река несла разноцветные воды. Алёше Рябцеву хотелось снизиться, зачерпнуть чудесную влагу, омыть лицо. Кольцевая дорога служила ориентиром. Парапланы, не снижаясь, летели вдоль огненной трассы, пока в неё не вонзилась другая золотая стрела. Ярославское шоссе зарождалось в мерцающей мгле Подмосковья, бурно выныривало из тьмы, переплёскивало Кольцевую дорогу. В месте их встречи сиял золотой цветок. Алёша Рябцев, орудуя стропами, сворачивая с Кольцевой на Ярославку, залюбовался лепестками золотой розы.

Летели к центру вдоль Ярославки. Вокруг мерцало, переливалось, дышало. Казалось, шевелится огромный золотой муравейник, бегут золотые муравьи. Алёша Рябцев восхищенно смотрел на сказочный муравейник. Ему казалось, он слышит запах муравьиного спирта. В стороне сумрачно проплыли высокие трубы, увешенные гроздьями красных огней. Пар из чёрных градирен казался жемчужным. Алёша Рябцев забыл о висящей на груди взрывчатке, забыл о предстоящей бомбардировке. Кругом тянулись огненные линии, складывались в треугольники, возникали геометрические фигуры, доказывались загадочные теоремы. Он различил среди сумеречных мерцаний выведенную огнями букву «А» рядом с «О». Возникали и исчезали буквы, словно открывались листы золотого букваря, и он по складам читал начертанные золотом фразы. Москва казалась книгой с золотыми страницами, которую он непременно прочтёт.

Он держался Ярославки. В её огненное русло вливались притоки, сияли полные золота озёра. Алёша Рябцев увидел с высоты огромные взирающие на него глаза. Москва была иконой. Сияющий любящий образ смотрел на него. Алёша Рябцев не знал ни единой молитвы, прошептал из неба хвалу дивному лику.

Москва казалась звездным небом с туманностями, жемчужными галактиками, вспышками разноцветных звёзд. Алёша Рябцев искал знакомые созвездия и находил Большую Медведицу, Кассиопею. Вдруг видел золотую креветку, её заострённую голову, согнутый хвост. Креветка плыла в чёрном бархатном море среди мерцающего планктона. Мысль о море породила видение раковины. Перламутровая ракушка, которую он передал Рему Аркадьевичу Пилевскому, теперь, увеличенная, в переливах, лежала среди огней. Ему захотелось, чтобы её увидала мама, восхищённо изумилась, как в детстве, когда они жили на берегу тёплого моря. Алёша Рябцев отыскал в небе другие парапланы. Они шли, черпая парусами огни. Паруса были как бредни, полные золотых рыб. Чудесно озарённые, в голубых отливах, проплыли «Рабочий и Колхозница», зеркальный конус взлетающей ракеты. Выставка казалась роем золотых пчёл.

Эскадрилья достигла Садовой. Кольцо бурлило. Голубая мраморная проплыла больница Склифосовского, две розовые сталинские высотки у Трёх Вокзалов. Парапланы летели над Садовой, к реке. Так был проложен маршрут по карте, предполагавший атаку с реки. Алёша Рябцев не думал об атаке. Его волновали видения ночного города, множество возникавших изображений. Изображения были отражением его мечтаний. Появлялись у него в голове и всплывали на золотом экране лицами, цветами, узорами. Незримая, опущенная из неба, игла выкалывала узоры. Птицы, ящерицы, черепахи, змеи. Он увидел обнажённую великаншу, её приподнятые локти, золочёные груди, округлый живот, колени. Хотел свернуть, пролететь над ней, но внезапно золотая Москва погасла. Ни проблеска, ни огня – полный мрак. Только ветер и жужжание пропеллера. Ужас длился мгновение. Золото, хрустали, жемчуга вспыхнули вновь. Великанша исчезла. Белая, как сахар, поднималась высотка Котельнической набережной. В трепещущих золотых берегах текла чёрная река. Алёша Рябцев висел на стропах под куполом с пропеллером за спиной. Ему вдруг стало страшно. На чёрной воде, на золотом отражении, плыл кораблик. Там танцевали. Ужас погасшей Москвы превратился в тоскливую боль. Хотелось натянуть стропы, развернуть парус, уйти прочь от реки, прочь от золота, бриллиантов, самоцветов, вдаль, в туманы, в безлюдье. Отвернуть от жёстокого вектора, ведущего эскадрилью. Вырваться из журавлиного строя. Лечь на крыло и уйти от реки. Он пробовал натянуть стропы, но они не натягивались. Пробовал отключить двигатель, но пропеллер продолжал работать, толкал вдоль реки. Кораблик уплывал на золотом отражении. Там танцевали.

Кремль возник, как розовое зарево. Соборы казались белыми цветами. Золотые главы, как волшебные плоды. Но Алёша Рябцев не видел Кремль. Среди чёрной стальной глади стоял собор Василия Блаженного. Он был, как огромный цветник, засаженный небывалыми соцветиями. Одни уже распустились, другие горели бутонами. Цветы дышали, выбрасывали ядовитые лепестки и тычинки, брызгали смертоносными соками, не подпускали парапланы. Алёша Рябцев чувствовал на лице обжигающее дыхание цветка.

Эскадрилья построилась вдоль Английской набережной. Алёша Рябцев видел, как Коля Иноземский разворачивает параплан. Тёмное крыло плавным взмахом влечёт параплан к собору. Параплан начинает снижаться, приближаясь через реку к собору. От собора, из его бутонов, лепестков и тычинок в параплан полетели длинные красные струи. Пронзили парус, облепили Колю Иноземского, умчались дальше в небо. Коля Иноземцев исчез в туче дыма. Тугой удар толкнул воздух. Из чёрного облака падали раскалённые капли. Крыло сворачивалось. Алёша Рябцев хотел отвернуться, уйти от собора, но жидкие красные струи охватили его, и он исчез в туче взрыва. Множество красных капель упало в чёрную реку.

Пулемёты, расставленные вокруг собора, лили в небо жидкие струи огня, срезали парапланы. Над рекой в озарённом небе висели нетающие тучки дыма. Медленно опадали к реке вялые полотнища, словно великаны сбрасывали плащи.