Анна Павловна, став на время женой Ушаца, передала мужу задание Артура Витальевича Наседкина. Она была «каналом связи», недоступным для прослушивания. Информация передавалась из уст в уста, от сердца к сердцу. Иногда информация шифровалась египетскими иероглифами.

Новое задание отличалось от прежних, тактических. Обмотанная украинским флагом Илона Меркель, художница Вероника Лядова, рисующая на стене украинский трезубец, самосожжение поэтессы Ксении Мелонской – это были изысканные, но малые формы. «Эстетика магического конструктивизма» искала крупных форм. И они нашлись.

Рем Аркадьевич Пилевский, последний сподвижник Егора Тимуровича Гайдара, создавал партию традиционных ценностей. По замыслу Ушаца, съезд партии открывался эффектным полётом парапланов. Они несли в небе красочные партийные лозунги, взятые из народных представлений о «законе и благодати»: «Мал золотник, да дорог», «Деньги счёт любят», «За что купил, за то и продаю», «Утром деньги, вечером стулья», «Копейка рубль бережёт». На парапланах будут воздухоплавателями те, с кем Ушац познакомился в кабинете Пилевского. «Смертники Пилевского» – окрестил их Ушац. Он возбудил их воображение революционной мечтой. На парапланах они пролетят над собором Василия Блаженного, где таится «заветное зерно» русской империи. Сбросят взрывчатку, уничтожат зерно, и Российская империя рассыплется навсегда.

Теперь Ушац отправлялся к Пилевскому, чтобы осуществить фантастический план.

Пилевский принял его в кабинете с розовыми купидонами и портретом Гайдара работы художника Фавиана. Розовые попки купидонов и жадные глаза Егора Тимуровича превращали кабинет в прибежище порока. Пилевский похудел, потерял абрикосовый альпийский загар. Лицо окончательно утратило симметрию. Среди кривых губ, съехавшего носа затравленно метались два глаза, большой и малый, карий и голубой.

– Прекрасно выглядите, Рем Аркадьевич, – не без издёвки произнёс Ушац. – Значит, дела идут хорошо.

– У моего партнёра в офисе был обыск. Состоялась выемка документов. И всё из-за того, что его секретарша появилась на вечеринке в украинской вышиванке.

– По-моему, наш Навуходоносор совсем потерял рассудок. Он стал вреден для мира и человечества.

Слова Ушаца показались Пилевскому опасными. Он замер, разноцветные глаза несколько раз перебежали с одной стороны лица на другую.

– Егор Тимурович предупреждал Чубайса и Березовского, что они совершают чудовищную ошибку, делая ставку на Навуходоносора. Не вняли! Теперь Россия плачет кровавыми слезами. – Пилевский пожалел, что позволил себе это высказывание. Глаза метались, словно хотели убежать с лица.

– В наших силах, Рем Аркадьевич, утереть кровавые слёзы России. Слава богу, есть ещё патриоты, и в России, и за границей. Они не сложили оружия.

– Кого вы имеете в виду?

– Например, Артура Витальевича Наседкина.

Лицо Пилевского преобразилось. Оси симметрии попытались отыскать своё место, но так и остались невостребованными.

– О, это великий человек! – Пилевский, услышав имя Наседкина, перестал пугаться Ушаца. Это был пароль, по которому среди чужаков узнают своего. – Великий человек!

– Почему так мало знают о нём?

– Люди теней! Они люди теней! Оба из мира теней!

– Почему оба? Кто ещё?

Пилевский сжал губы так, что они исчезли. Вместо рта образовался рубец. Пилевский зашил себе рот и молчал.

– Кто «оба»? – Ушац успел ухватить излетевшие из Пилевского слова и теперь тянул застрявшее в зашитом рту сообщение.

– Две тени. Их отбрасывал Навуходоносор. Они не появлялись на солнце, только тени.

– Кто эти тени? – Ушац тянул из зашитого рта. Губы появились на лице Пилевского. Так улитка, пережив испуг, появляется из ракушки. Оглядываясь на портрет Гайдара, испрашивая позволение, Пилевский произнёс:

– Две тени. Кирилл Кириллович Ахмутов и Артур Витальевич Наседкин.

Ушац считал себя знатоком «кремлёвских тайн». Не спускаясь в кремлёвские катакомбы, знал многое об их обитателях. Использовал эти знания в своих мистификациях и перфомансах. Он догадывался о могуществе Наседкина, чьим специальным агентом являлся. Слышал об Ахмутове, не выделяя его из множества кремлёвских насельников. Но Пилевский знал несравнимо большее.

Ушац обволакивал его лестью, пугал страхами, предлагал услуги, намекал на особую роль. Вытягивал из него тайну.

– Да, да, два кремлёвских великана среди кремлёвских лилипутов! После смерти Бориса Николаевича и ухода Егора Тимуровича – Боже, какая утрата! – их приставила к Навуходоносору разведка. Они были надзиратели, опекуны. Кирилл Кириллович из крыла разведки, которое мыслит Россию наследницей Византии, придерживается теории «Москва – Третий Рим», «Россия – град Китеж». Господи, какая архаика! Какая кровавая архаика! Они чтут Сталина и Ивана Васильевича Грозного. Чтут плахи, топоры и тюремные бараки! Эта группировка в разведке составляет закрытый орден. Именуют себя «Орден Херсонеса». Кирилл Кириллович увлекает на этот путь Президента. Горе, горе России! – произнося это, Пилевский корчился, его ломало. Ушацу передалась его ломота. Чуткая психика при упоминании «Града Китежа» и «Третьего Рима» дала сбой.

– Артур Витальевич представляет крыло разведки, именующее себя орденом «Кёльн». Город Кёльнского собора, «священные камни Европы». Мировоззрение «Кёльна» питается католической мистикой, альбигойцами, розенкрейцерами, масонами, антропософами, трансгуманистами. Они увлекают Россию в Европу. О, наша разведка таит в себе множество учений и религиозных зародышей! Не исключаю, что Россию будут толкать в шаманизм, в цивилизацию майя, в религию африканских царств! – Пилевский горько усмехнулся. Губы в усмешке исчезли, нос клюнул в подбородок. – Два эти ордена боролись за Президента, влияли на него. Когда он на Пасху или Рождество уезжал из Москвы в дальние обители, брал с собой Ахмутова. Они молились, исповедовались, причащались, окунались в прорубь, говорили о «традиционных ценностях». Когда Президент отбывал в Европу и встречался с европейскими лидерами или с папой Римским, его сопровождал Наседкин. Тогда они ходили в Итальянскую оперу, стояли мессу в Кёльнском соборе, посещали закрытые клубы. Оба. Ахмутов и Наседкин, боролись за Президента – то один побеждал, то другой. За душу Президента боролись два ангела. Ангел Херсонеса и Ангел бури Азраил.

Пилевский взглянул на плафон, где мелькали розовые попки купидонов. Его взгляд сквозь плафон улетел в небеса. Там сражались Ангел Херсонеса и Ангел бури Азраил. Терзали душу, как терзают тушу овцы в восточных единоборствах.

– Но однажды Президенту приснилась покойная мать и велела отринуть Ангела бури Азраила и идти за Ангелом Херсонеса. После этого сна произошло удаление Наседкина из Кремля, случилось присоединение Крыма, война на Украине, конфликт с Европой. Всё сулит России великие беды! Мы погибли, Леонид Семёнович, мы погибли! – плечи Пилевского задрожали, будто начинались рыдания. Они передавались Ушацу, но тот напряг брюшной пресс, переместил своё «Я» в «солнечное сплетение», и подступавшие рыдания унялись.

– Ничего не потеряно, Рем Аркадьевич! Ангел бури Азраил прислал меня к вам.

– Что я могу сделать? – жалобно простонал Пилевский, предчувствуя, что от него станут требовать невыполнимого. – Что хочет от меня Артур Витальевич?

– Вы строите партию, которая придёт к власти после падения Навуходоносора. Партия нуждается в своих героях и мучениках. У вас, я помню, четыре юных соратника освоили парапланы и готовы взлетать в московское небо с партийными лозунгами «Мал золотник, да дорог», «Деньги счёт любят». Пусть взлетят с грузом взрывчатки и разбомбят храм Василия Блаженного. Это образ Русского рая, каменная икона Царствия небесного. Это «Град Китеж» и «Москва – Третий Рим». Разрушение храма подорвёт духовные силы русских, сокрушит Навуходоносора. Ангел бури Азраил слетит на Русь, а Ангел Херсонеса с расписной матрёшкой перестанет мучить Россию «традиционными ценностями», – Ушац говорил не от себя. Он был член ордена «Кёльн», хранитель «священных камней Европы», её готических шпилей, волшебных витражей, незыблемых алтарей, на которых горит семисвечник.

– Как я могу это сделать? Для юношей – это верная смерть. Меня арестуют, будут пытать. Засунут в задний проход живую крысу. Она станет выгрызать меня изнутри!

– Бросьте, Рем Аркадьевич, бросьте! – развязно, с хохотком произнёс Ушац. – Нам ли бояться крыс! Егор Тимурович не боялся крыс. Борис Абрамович Березовский не боялся крыс. Ирина Муцуовна Хакамада не боялась крыс.

– И где они все? – уныло произнёс Пилевский. Его вдруг скрутило так, что оба глаза оказались по одну сторону носа.

– Итак, Рем Аркадьевич, слушайте план, согласованный с руководством ордена «Кёльн», – властный голос Ушаца, его повелительная осанка, несомненная принадлежность к разведывательному сообществу не допускали возражений. Пилевский, кивая, стал слушать директивы Ангела бури Азраила.

Едва Ушац покинул Пилевского с розовыми купидонами, шаловливо порхающими под носом Егора Тимуровича Гайдара, как позвонил куратор Всеволод Петрович Морковин и пригласил на конспиративную квартиру в Свиблово. Пришлось отложить свидание с Анной Павловной на берегу Нила в храме бога солнца Ра, на ложе, усыпанном лепестками лотоса.

Всеволод Петрович Морковин был в светлом полотняном костюме, неряшливом и помятом, похожий на дачника из рассказов Чехова. Его нос по-прежнему шмыгал. Видно, досаждал тополиный пух. Маковые соринки, усыпавшие лоб, были стариковской сыпью, но никак не следами пороха. Искусственная розочка в вазе и безвкусная картина с альпийским домиком оставались неизменными в этой казённой квартире, повидавшей множество мутных личностей из тех, с кем Ушац встречался на рок-концертах и вернисажах.

– Очень рад, очень рад, Леонид Семёнович! Скучал, скучал! – по-родственному приветствовал Всеволод Петрович. – Ну, что в жизни? Как чувствует себя творческая интеллигенция? – Всеволод Петрович ждал новостей, как ждёт их заброшенный старик, которого пришёл проведать добрый племянник. Но Ушац в душной комнате слышал едва уловимый ледяной сквознячок, дующий из подвалов Лубянки. – Что в художественных кругах?

– Уже не круги, а эллипсы, Всеволод Петрович, – со смешком ответил Ушац. – Все разбежались. Скоро не с кем будет общаться. Бегут, как крысы с тонущего корабля.

– Как крысы, это правильно. Но Россия, Леонид Семёнович, не тонущий корабль. Не то-ну-щий! – строго поправил Всеволод Петрович. Но это не была строгость начальника, а старика на покое, желавшего казаться строгим. Ушац пожалел о неосторожном словечке.

– Кстати, Леонид Семёнович, вы как-то обмолвились о некоем Ядринцеве. Подозревали его в ненадёжности. Один мой товарищ, коллега по работе, посетил спектакль на танковом заводе в Тагиле. Опера «Хождение в огонь» этого самого Ядринцева. Очень достойная, патриотическая опера.

– Возможно, Ядринцев работает под прикрытием. Сегодня все хотят быть патриотами, – Ушаца удивила цепкая память полковника, память разведчика, для которого нет мелочей.

– Там была балерина, очень красивая женщина. За ней ухаживал командующий военного округа. К нему подбираются спецслужбы противника. Нельзя ли подробнее узнать о балерине?

Ушац почувствовал, как под рубаху просунулась щупальца осьминога – та, что лежала на тарелке в виде скрипичного ключа. Щупальца прилипла к груди и сосала тайны. О недавней встрече с Пилевским, о парапланах, о подлежащем уничтожению храме, о мучительных отношениях с Ириной Велиникиной. Щупальца холодила кожу мокрой присоской, снимала кардиограмму.

– Попробую навести справки о балерине. У меня есть связи с балетом.

– Руководство встревожено, Леонид Семёнович. Среди творческой интеллигенции участились эксцессы. Казалось бы, вы добываете бесценную информацию, пользуетесь методом «магического конструктивизма». Но не сумели предсказать такие эксцессы, как хулиганская выходка телеведущей Меркель с украинским флагом. Художница Лядова нарисовала украинский трезубец у железной дороги и чуть не попала под поезд. Кощунственное сожжение флагов на мемориальном комплексе псковских десантников. Кто она – эта пироманка Мелонская? Почему она вам неизвестна?

На скучном, веслоносом лице полковника холодно смотрели глаза. Они разгадали Ушаца, «двойного агента», члена ордена «Кёльн». В разведке изменников и «кротов» уничтожают безжалостно. Исполнитель приговора смотрит на предателя холодными глазами палача. Такими были глаза Всеволода Петровича. Ушац пережил мгновенную панику. Но его виртуозный ум в минуту смертельной опасности обрёл прозорливость. Нет, он не «крот», не «двойной агент», не член тайного ордена «Кёльн». Он разведчик – стратег, пропускающий мимо дурные выходки истерических женщин. Он добывает информацию, решающую исход войны.

– Всеволод Петрович, мне послышался в ваших словах упрёк. Правильно ли я понял, что вы предотвращаете мелкие комариные укусы, а предотвратить смертельный укус змеи не в состоянии?

– Что вы имеете в виду, Леонид Семёнович? Я не хотел вас обидеть, – Всеволод Петрович виновато моргал.

– Вы ловите диверсантов на железной дороге. Похвально! Преследуете блогеров, не довольных войной. Похвально! Но на ваших глазах замышляется террористический акт не против поезда, завода или Президента. А против всей русской цивилизации, всей русской истории, всей русской государственности. Я внедрился в среду террористов и сегодня шёл к вам, чтобы доложить о добытой информации. А вместо этого слышу упрёки.

– Да какие упрёки, Леонид Семёнович! Руководство дорожит вами. Вы обогащаете нас бесценной информацией, методами её собирания. Ваша «эстетика магического конструктивизма» будет преподаваться в разведшколах.

– Вы должны знать, – извинив бестактность Всеволода Петровича, назидал Ушац, – существуют «центры принятия решений», где сидит Президент, начальник Генерального штаба. Мозг войны. Но есть «центры принятия решений», в которых сидит Господь Бог и решает судьбу истории. Судьбу русской истории Господь Бог решает, сидя в раю. Храм Василий Блаженного – это образ Русского рая. Разрушьте храм, этот чертог Бога, и Он покинет русскую историю. Она свернётся в свиток, как горящая береста. Русские перестанут рожать, воевать, работать. Приходите и отбирайте у них Сибирь, Байкал, Крым. Разрушение храма Василия Блаженного – это разрушение Русского рая, изгнание Бога из русской истории.

Полковник был ошеломлён. Его рассудок не вмещал грандиозность зла. Его не учили защищать историю. Его ведомство не было готово к отражению адской атаки.

– Как же они собираются разрушить храм Василия Блаженного? – Всеволод Петрович наклонил голову, словно слушал большим, с седыми волосками, ухом незнакомые словосочетания. – Надо же, Русский рай!

– Об этом я и хотел доложить, – Ушац собрался и сухо, в форме донесения, излагал: – Четыре параплана. «Парапланы Пилевского». Как небесные кони Апокалипсиса. Белый, чёрный, красный, золотой. На них пилоты – «Всадники Пилевского». Поднимаются с лесной поляны Лосиного острова. Ночью идут по светящейся трассе Ярославского шоссе к центру. Выходят к Красной площади и пикируют на храм. Четыре параплана. Четыре ящика взрывчатки. Четыре взрыва. Четыре вихря, уносящие в разные стороны Вселенной главы, шатры, кресты, позолоту, изразцы, самоцветы, алтари, лампады, подсвечники. Всё это летит во Вселенную и мерцает оттуда космической пылью. Парапланы уходят, снижаются в Нескучном саду. Лётчики бросают машины и растворяются в лесном массиве. Нет храма! Нет Русского рая! Нет русской истории! Нет победы русских на Украине! – Ушац хотел по-офицерски произнести: «Доклад окончен», но полковник ахнул, ударил ладонью в лоб.

– Неужели? Неужели есть такой план? В это трудно поверить! Не поддаётся рассудку! – Всеволод Петрович больно бил себя ладонью в лоб. Ушац слушал шлепки ладони и понимал, что опасность разоблачения миновала. Но пытливый полковник станет выспрашивать детали плана, источники информации. Чтобы окончательно обезопасить себя, Ушац решал сдать «источник».

– План разработан лично Артуром Витальевичем Наседкиным. Надеюсь, вы слышали о тайном ордене «Кёльн»? Наседкин передал мне план по закрытому «каналу связи», которым служит маркетолог компании «Русский мех» Анна Павловна. Она в меня влюблена. Встречаемся в разных местах, чтобы избежать слежки. Иногда на берегу Нила в тростниковой хижине, украшенной живыми цветами лотоса. Кстати, Всеволод Петрович, уберите к чёрту эту кладбищенскую розочку в вазе. Тошно смотреть! Иногда мы встречаемся в усыпальнице фараона в глубинах пирамиды Хеопса. Удивительно, Всеволод Петрович, скарабей на саркофаге похож на вас, катит перед собой навозный шар информации. Но чаше мы встречаемся в рыбном ресторане «Эрвин». Там щупальца осьминога, похожие на локон любимой женщины, на скрипичный ключ. Ах, как чудесна эта музыка океанских глубин, музыка утонувших кораблей! Как чудесно ваше волосатое всеслышащее ухо, Всеволод Петрович! Как чудесна кладбищенская роза, и как знать, чей гроб она скоро украсит! – разум Ушаца не выдержал напряжения последних недель. Стал плавиться, капать, как воск в семисвечнике, и пламя свечей клонилось, когда любимая, танцуя, пролетала в бирюзовых шелках.