Просторную сцену из гладких золотистых досок сколотили прямо в цеху. Убрали стальные конструкции, очистили пол от окалины, металлической пыли, плёнки машинного масла. Среди гари, автогена, злых испарений дохнуло еловой доской, лесосекой, чудесным запахом распиленного леса. Поставили тысячу стульев, подтащили к сцене доставленный с фронта танк с расколотой башней, дырявой броней, опавшей пушкой. Оперная труппа явилась на завод, и артистов повели в цех, показывали сцену и танки. Артистов, доселе знавших московские студии и камерные концертные залы, оглушила стальная громада цеха, бугры стоящих на конвейере танков.

– Дорогие артисты, – приветствовал их генеральный директор Костромин, в белой пластмассовой каске и французском шёлковом галстуке. – Сейчас вы пройдёте обкатку танками, и после этого ваши голоса станут ещё чище и звонче!

Раздали пластмассовые каски, прочитали лекцию по технике безопасности, указывая на кран, несущий над головами танковую башню. Повели вдоль конвейера, лязгнувшего стальной челюстью.

Певицы и танцовщицы в белых яйцевидных касках испуганно нагибались, пропуская над собой башню с пушкой. Мизинчиками трогали борта танков. Их подавлял грохот, вид чудовищных коробов, в которых гремело, сверкало.

– Как мы будем петь, танцевать? Нас расплющит в лепёшку! – роптали артистки.

Вася Лукошин, душа труппы, восхищался:

– Это прекрасно, невероятно! Нас будут слушать танки. Мы поём для фронта, для победы. «Хождение в огонь» – опера поля боя!

Лоскутов прикладывал руку к уху, складывал пальцы трубочкой, поворачивал слуховой аппарат в разные стороны цеха, ловил прилетавшие звуки. Скрипы колёс, рокот кранов, шипенье автогена, шелест сварки, колокольные гулы.

– «Музыка танковых сфер»! Я композитор «танковых сфер»!

Ирина пугалась, молчала. Когда смотрела на разорванный снарядом танк, прижала ладонь к губам, удерживая стон.

– Как себя чувствуешь? – Ядринцеву показалось, что Ирина качнулась, и он её поддержал.

– Душно. Пахнет сгоревшим хлебом.

В гостинице Ирина легла на кровать, лежала пластом, бледная, беспомощно вытянув руки.

– Ты не здорова? – Ядринцев присел рядом, взял её ладони. Пальцы были холодные, не шевельнулись в его ладони.

– Я не могу танцевать.

– Что случилось, милая?

– Такое чувство, что в руки и ноги вставили железную проволоку. Я не могу танцевать. Всё болит.

– Ты вывихнула сустав?

– Я не буду танцевать. Уеду. Мне плохо.

– Без тебя невозможен спектакль. Твой танец главный. Ты должна танцевать.

– Пусть танцуют без меня. Если я выйду и стану танцевать, то упаду.

– В цеху было слишком душно, пахло железом. Погуляем на свежем воздухе. Здесь рядом озеро. Хочешь, поедем к озеру?

– Этот разбитый танк, у него запах сгоревшего хлеба. Его подбили в пшеничном поле.

– Ты отдохнёшь с дороги и завтра будешь прекрасно танцевать.

– Мне кажется, я выпила яд. Ушац заставил меня танцевать, устроил казнь. Его музыка была ядовитая, у меня сводило суставы. Танец вызвал ужасную боль и тоску. Сейчас та же боль и тоска. Слышу ядовитую музыку.

Ирине казалось, что в номер сквозь окно сочится боль. Ломило шею, душило горло, выворачивало плечи, гнуло запястья, рвало пальцы, жгло бёдра, кололо стопы. Каждый вздох становился ожогом. Эта боль была музыкой, распадалась на множество звучавших страданий. Её боль была состраданием. Она сострадала нежному, хрупкому, робкому, что обитало в мире и теперь умирало.

– Мне ужасно, – сказала она.

Ядринцев чувствовал, как её недуг передаётся ему. Вдох причинял жженье, словно он вдыхал пары кислоты. Плечо ныло, будто в него вогнали гвоздь. В него переливались её боли. Каждое её больное биение, каждый тихий стон становился его биением и стоном.

– Это Ушац преследует тебя. Он колдун и чернокнижник. Он следит за тобой, не хочет, чтобы ты танцевала. Сейчас он сидит в своём подземелье при свечах, смотрит на твою фотографию и втыкает иголки в твои запястья, плечи, стопы. Он мучает тебя.

Ядринцев изгонял из неё тьму. Он изгонял тьму бабочками на лиловых цветах репейника, золотым следом саней на синей зимней дороге, красным петухом, шитым шелками на домотканом льняном полотенце. Он опять был ей целителем.

Ядринцев целовал её холодные пальцы. Целовал запястья, плечи, колени, стопы. Места, куда вонзались колдовские иглы. Она бессильно лежала, смотрела тёмными, в подступивших слезах, глазами.

Ядринцев касался её губами и слышал, как теплеют её руки, уходит боль, расточаются злые чары…

В цеху стучало, рокотало, вспыхивало. Шла рабочая смена. На конвейере стояли танки. В люках появлялись и исчезали пластмассовые каски. Половина цеха была уставлена креслами. Прожекторы освещали дощатую сцену. Два танка касались сцены бортами. Кресла, вся тысяча, были заполнены. Сидели рабочие, отошедшие от конвейера, в комбинезонах, уложив на колени пластмассовые каски. Другие побывали дома и вернулись на завод слушать оперу, в костюмах, свежих рубахах и галстуках. Были военные, с фронта, в камуфляже, с крестами на груди. Было много женщин, среди них несколько в траурных чёрных платках. В первом ряду сидели именитые гости. Генеральный директор Костромин знакомил с ними Ядринцева. Тот пожимал руку генеральному конструктору, его новый танк ожидал серийного производства. Глава Нижнего Тагила сказал, что город впервые будет слушать оперу. Местный владыка расцеловался с Ядринцевым и перекрестил его. Командующий военного округа, приехавший торопить заводчан, с медвежьей лапой генерал-полковник, сплющил рукопожатием ладонь Ядринцева. Плотный господин с седеющей бородкой на мягком приятном лице показался Ядринцеву знакомым.

– Вы меня не помните, Иван Степанович?

– Мы встречались? – Ядринцев старался вспомнить, где видел бородку чеховского героя, слышал бархатный профессорский голос.

– Гостиница «Гельвеция». Петербург.

– Ах, да, конечно! – Ядринцев вспомнил утренний ресторан, господин за соседним столиком управляется с глазуньей, как хирург, орудуя пинцетом и скальпелем. Неожиданный апокриф о Президенте, о его мистической роли в русской истории. О его покровителе Ангеле Херсонеса.

– Конечно, я вас помню. Кирилл Кириллович Ахмутов.

– Я был в Екатеринбурге и узнал от моего друга Григория Валентиновича Костромина о вашей опере. Захотел её послушать. Можно?

– Рад вас видеть. В опере есть ария «Ангел Херсонеса». Написана на стих, который вы мне прочитали.

– Мне показалось, что стих захватил ваше воображение.

Ядринцев дождался, когда Кирилл Кириллович займёт кресло, и сел рядом.

Музыка хлынула внезапно, с неба, как ливень, сочно, ярко. Омыла, озарила, распахнула закопчённые стены. Стало светло, просторно. В распахнутое пространство ступили певцы и танцоры, в белых одеждах, как ангелы. Клубились дороги, горели хлеба, тянулись беженцы, летели чёрные птицы.

«По дороге фронтовой горбатой уходили в призрачную муть русские усталые солдаты. Был далёк их непроглядный путь».

Ядринцев не узнавал музыку, не узнавал слова. В музыку вливались гулы металла, рокот моторов, рёв тепловозов. Музыка омывала стоящие на конвейере танки. Броня впитывала музыку, становилась крепче, прочней. Напоённая музыкой, броня начинала звучать. Ядринцев слышал пение брони. Слышал хор танков. Он ждал появление Ирины. Танцоры в белых одеяниях кружили по сцене. Казались миражами накаленных солнцем дорог. Были солдатскими снами.

Ирина влетела в лазурном платье, пробежала по сцене, вспорхнула на танк. Танцевала на башне в кружении синего шёлка. Её танец был солдатской тоской о доме, был предчувствием смерти, заговором о её избежание. Ядринцев восхищался Ириной, целовал её воздетые руки.

«Веков запутанная чаща. Полков безвременный поход. Горит закат. Россия пьёт свою отравленную чашу».

И вдруг – как множество молний.

«Донбасс, Донбасс, неистовый звонарь, грохочущий на башне вечевой!»

Хор грянул. Был яростный набат, истошный вопль, разбойный свист. По всем городам, деревням, по проселкам, лесным опушкам. Каждому русскому сердцу, каждой русской душе. Очнись душа, распахнись сердце!

Набат грохотал. Танки вторили колоколам. Цех превратился в огромную белоснежную звонницу. В колокольных проёмах качались танки. Звонари тянули верви, качали литые языки. Танки гудели, лица звонарей озарялись. Танцоры, как ополченцы, шли на колокольные звоны. Отряд за отрядом, полк за полком, всем народом, всей непомерной ратью.

«Донбасс, Донбасс, избавлен от оков, в разрывах мин и грохоте гранат, Донбасс, Донбасс, возьми меня в окоп и в руки дай потёртый автомат!»

Ирина летала среди колокольных звонов. Её синий шёлк развевался над танком. Она вела отряд ополченцев. Она крестила уходящих в бой сыновей. Она закрывала глаза убитым. Падала, пронзённая пулями. Поднималась, летела, как весть, как зов, как атака.

Ядринцев боялся за неё. В её танце был надрыв, огненная трата последних сил. Она их торопилась отдать идущим в бой батальонам. Все, кто смотрел на неё, чувствовали этот прощальный порыв. Женщина в соседнем ряду ахнула. Командующий округом сдвинул косматые брови, словно приказывал ей: «Держись!» Владыка теребил золотую цепь панагии. Танки с конвейера шли в бой. Она неслась в головном танке сквозь ливень огня. Ядринцев мчался за ней по хлебному полю. Ирина от него ускользала.

«Сначала били самоходки. Потом мы шли на этажи. Сойдясь, зубами рвали глотки. Исход решали штык-ножи».

Музыка рваная, как руина, с провалами окон, с дырами от снарядов. Танки на конвейере вздрагивали. Их били в упор, срывали башни, сдирали гусеницы. Танки горели, гибли экипажи. Крутясь на одной гусенице, танк вслепую стрелял, и музыка играла гибель подбитого танка. Танцоры плясали атаку, резню в окопах, ползли, падали ниц, заслоняли друг друга грудью. И снова атака, резня, бой в окружении.

«„Мы не сдались, товарищ командир. Мы три часа рубились в окруженье!” Он забывался. Из кровавых дыр текли его последние мгновенья».

Ирина танцевала неистовый танец войны. Её бросало взрывной волной, она кидалась навстречу пулям, бежала, охваченная пламенем. Её кружило вихрем, кидало в воронку, убивало. Но она воскресала, взлетала, реяла над полем боя. Подносила к пушкам снаряды, закрывала глаза убитым.

«Дрожит земля от канонады дальней. Редеет под обстрелом полк стрелковый. Война звенит, как в кузне наковальня. Кузнец войны куёт свои подковы».

Ядринцев поражался, откуда в ней, плясунье варьете, танцовщице светских вечеринок, откуда в ней это стихийное постижение русской войны, русской беды, русского восстания. Откуда в ней эта русская женственность, то волшебная нежность и красота, то смертоносная ярость и ненависть.

Все, кто внимал песнопениям, взирал на танцоров, были захвачены бурей. Цех был полем боя. «Хождение в огонь» было оперой поля боя.

«К вам не дойдёт моё посланье. Оно истает вдалеке. Лежу один в разбитом зданье с гранатой в раненой руке».

Хор отпрянул, словно срезали железной косой полевые колосья, и они полегли, и остался одинокий колос, к которому приближалось отточенное острие.

«Не обращусь, взывая к Богу, прощальных слов не изреку, и не присяду на дорогу. Я только выдерну чеку».

Одинокий певец взывал, возносился и падал, умолял, чтобы его услыхали, и в предсмертном молении обращался к своей ненаглядной. Звал прийти и утешить в час предсмертной тоски. Танки на конвейере слушали прощальную исповедь. Танцоры в белых одеждах плыли по кругу. В их магическом обруче Ирина в бирюзовых шелках взлетала и падала, словно хотела дотянуться до недостижимой звезды. Она была душой, была памятью, была расставанием, была мечтой о будущей встрече, была бесконечной печалью, с которой душа покидает землю, не ведая, зачем её забирают, не дав насладиться, долюбить, досмотреть, доплакать. Танки слышали тоскующий голос, видели прощальный танец. Ведали свою долю, знали судьбу экипажей.

«А в московских ресторанах пьют шабли. А на Чёрном море тонут корабли».

Ошпаренное, визжащее, бесстыдное, нещадное, полное мерзостей веселье хлынуло. Сквозь гнусную музыку вдруг пробивалось «врагу не сдаётся наш гордый Варяг» и снова тонуло в похабном смехе, в зловонье раскормленной плоти, жадно жующей, пьющей, потеющей в гнусных усладах. Танцоры отбивали чечётку, выбрасывали ноги, бесстыдно выгибались, окружали Ирину жутким кольцом. Она вырывалась из кольца, а её возвращали. Ядринцев чувствовал её ужас.

Её окружали похотливые камергеры, слюнявые усачи, зловонные насильники. В ней был ужас, смертельный всплеск. Её захватил хоровод Матисса, окровавленные плясуны, липкие выкидыши. Танки теряли башни, роняли пушки, сбрасывали с катков гусеницы. Шло истребление танков. Исчадия ада вели хоровод вокруг берестяного танка, вырывая ломти бересты, выклёвывая шишки и жёлуди. Корчились рожи, щёлкали клювы, плевались мерзкие рты.

Ядринцев пережил помрачение. Всё кружилось в безумном плясе. Дивный собор в изразцах, чёрная невская прорубь, голое женское тело в синяках и засосах, плывущий в море олень. Ядринцев порывался вскочить, прекратить отвратительную чечётку, разомкнуть хоровод Матисса. Увести танцовщицу в синих шелках, спрятать её голову у себя на груди, целовать её тёплые слёзы.

Безумная музыка смолкла. Её унёс ураган, и в чудесной тиши молитвенно и хрустально заструилось: «Ты был невольник призрачной галеры и слышал скрип её волшебных вёсел». Дивный псалом чистейшими, как хрусталь, голосами вознёсся. Цех превратился в храм. Танк с продырявленной башней и осевшей пушкой стал алтарём. Певцы и танцоры встали вокруг алтаря и вымаливали Победу, славили пехотинцев, лётчиков, моряков, танкистов, живых и мёртвых. Славили бесстрашного полководца, поднявшего русское войско, спасающего Русь от погибели.

«Кругом клубился мир в слезах и корчах. Его, казалось, бурей в бездну сносит. Но ты стоял, неколебимый кормчий, России бесподобный знаменосец».

То была хвала Президенту. Молитва о его сбережении. Ирина летала над подбитым танком, развешивая над ним синий покров Богородицы – из синего шёлка, он накрывал стоящие на конвейере танки, сберегал от бронебойных снарядов, от танковых мин. Танки были незримы, и разведчик врага видел из космоса одну синеву.

Ирина невесомо взлетела, застыла в трепете, в паренье крыл, и рухнула, как подстреленная. Билась, словно срезанная выстрелом птица. Взлетела и снова упала. Её танец был из падений и взлётов. Она спасалась от погони. Её руки заламывались, она скручивалась в спираль и в муке молниеносно распрямлялась. Шарахалась, ускользая, но её настигали. Было видно, как больно ей вскидывать руки, вставать на носки, взлетать и опускаться на стопы. Её настигала тьма.

Ядринцев ждал, что она упадёт. Её тьма, её боль переливались в него. В глазах темнело, белые танцоры стали чёрными. С каждым вздохом он глотал раскалённый уголь. Ему в колени всадили гвозди. Сквозь суставы продёрнули железную арматуру и по ней пропустили ток. Он мучился её мукой. Она скакнула на танк и кружилась в вихре синего шёлка, страшно раскрыв глаза, чернея ртом. Ядринцев ждал, что она сорвётся и рухнет, посылал ей свои последние силы. Розовый тувинский цветок, бриллиантовую каплю росы, мамину акварель, бабушкино евангелие, голубую сосульку, синюю стрекозку, севшую на стебель осоки, и озёрная вода чуть дрогнула вокруг стебелька. Ирина замерла в паденье, отпрянула, удержалась у края башни. Танки на конвейере стояли в бриллиантовой росе.

«Мы вышли в священный поход, слагаем победные песни. Будь славен, великий народ, священной мечты благовестник».

Ликующая, солнечная, поднебесная, музыка хлынула, превращая копоть стен в позолоту. Все, кто пел, танцевал, сомкнулись стеной, вышли на сцену, и пели:

«Взойди, взойди звезда, прекрасна и ясна. Ты русская мечта, ты русская весна!»

Трехцветное знамя реяло на сцене. Все, кто сидел, поднялись, рукоплескали, пели:

«Взойди, взойди звезда, прекрасна и ясна. Ты русская мечта, ты русская весна!»

Ликующая песнь летела над конвейером, где урчали свёрла, гремели разводные ключи, мерцала сварка. Танк, готовый сойти с конвейера, вдруг стал прозрачный, и на хрустальных бортах заиграла радуга.

Зрители не хотели покидать цех, превращённый в театральный зал. Над деревянной сценой, где прозвучала ликующая песня, стоял светящийся жар, какой бывает в завершение долгого летнего дня, солнце зашло, но осталось его пылающее свечение. Рабочие надевали каски и возвращались к конвейеру. Другие, вознаграждённые за тягостные труды, шли по домам, чтобы поутру сойтись у проходной и строить танки.

Молодые певцы и танцоры шумно праздновали дебют. Им накрыли столы во Дворце культуры, великолепном подарке Сталина героическому заводу. Дворец украшали дорогие породы дерева, уральский малахит и яшма. Люстры, колонны, лепные потолки были из тех времён, когда города лежали в руинах, народ ютился в бараках, но среди бараков поднимались дворцы и планетарии. Народ верил в грядущую благодать, сажал сады и смотрел на звёзды. Артисты обнимались, целовались, не выпускали из рук букеты, звенели заздравными бокалами.

В банкетном зале был накрыт великолепный стол. Генеральный директор Костромин, в элегантном костюме и шёлковом, вольно повязанном галстуке, не походил на могучего технократа, управлявшего «заводом военного времени». Скорей на изысканного дипломата, открывающего посольский приём. Все, кто слушал оперу в первом ряду, теперь разместились за столом, радуясь блеску фарфора и хрусталя, обилию яств. Перед трапезой владыка прочитал молитву, освятил стол. Официанты разливали в бокалы вино, в рюмки – сверкающую под люстрой водку. Предлагался коньяк и виски.

Костромин возвысился над столом высокий, гибкий, держал у груди рюмку. Водка, отражая французский галстук, драгоценно мерцала.

– Дорогие друзья, сегодня у нашего завода знаменательный день. Мы открыли новое производство. Нашли способ усилить танковую броню, повысить мощность хода, скорострельность пушки, живучесть танка. Перед тем, как сойти с конвейера, танк проходит последнюю обработку. Он слушает оперу и становится произведением искусств. Поэтому предлагаю зачислить весь оперный коллектив в штат завода и дать ему статус специального цеха с начальником цеха Иваном Степановичем Ядринцевым! – Все заулыбались, закивали. – Но главный итог сегодняшнего представления – люди. Они уходили просветлённые, верящие. Вдова в чёрном платке подошла ко мне и сказала: «Мой Витя погиб не напрасно. Мы победим». За вас дорогие! За Победу!

Все встали, тянули рюмки и бокалы, чокались, поздравляли Лоскутова, Ядринцева, сидящую рядом Ирину. Ядринцев быстро, тревожно, нежно взглядывал на неё. Она была бледная, усталая, счастливая. Знала, что танцевала великолепно. Погибала, была готова упасть, умереть, но Ядринцев её подхватил и спас, продлил её жизнь, её танец, её успех.

Ядринцев принимал поздравления. Видел, как жадно, вкусно пьёт водку Лоскутов, как владыка приблизил к бороде бокал с вином, пригубил и поставил. Командующий округом отвёл широко локоть и кинул рюмку водки в огромный бездонный рот. Кирилл Кириллович подцепил лепесток красной рыбы, пронёс над столом к себе на тарелку, но не ел, а любовался. Всё это видел Ядринцев.

Сидя в застолье, он думал о танке, который чёрной горой стоял на конвейере и вдруг стал прозрачный, хрупкий. Он перестал быть оружием, и в нём появилась хрупкость морской перламутровой раковины, беззащитная красота лесного пиона, нежное свечение чашки из бабушкиного свадебного сервиза. Это было его преображение.

Плавно поднялся владыка, невысокий, полный, с кустистой бородой и ясными строгими глазами. Он закрыл ладонью панагию, чтобы Богородица не видела пирующий стол.

– Недавно я смотрел по телевидению сюжет. Показывали праздник в Швейцарии по случаю открытия туннеля в Альпах. И там представляли рок-оперу. Это было торжество сатаны. Козлиные морды, ведьмы с хвостами, омерзительные ужимки, похоть, содомский грех. Это образ Запада, который воюет с нами, с Россией, со Святой Русью. Сегодня я слушал другую оперу, полную света, красоты, ангельской силы. Эта опера воинствующая, в ней русские райские силы сражаются с силами ада. Благословляю певцов и танцоров. Благословляю вас, Иван Степанович, и вас, Антон Константинович! – владыка со своего места перекрестил Ядринцева и Лоскутова. Последний склонил голову, слишком низко, так что волосы упали на рюмку с водкой и мешали выпить.

Ядринцев думал о танке. Танк был живой, родной. Ядринцев наделил его душой, очеловечил и направил в бой, где тот неминуемо погибнет.

Погибнет перламутровая раковина на мамином столике, погибнет дикий пион на берегу Енисея, погибнет голубая чашка с золотой каймой, которой касалось столько любимых губ, что стёрлась позолота. Ядринцев, отделённый от танка пылающими пространствами войны, будет чувствовать его смерть, винясь и горюя.

Говорил Лоскутов, вдохновенный, с пьяной счастливой синевой глаз, качая полной рюмкой, из которой сыпалась капель.

– Завод великолепен! Симфония гудков, скрипов, скрежетов, ударов! «Прощание славянки!» Скрябин! Свиридов! Я напишу симфонию бронетанкового завода! Такой симфонии не было! Симфонию труда! Симфонию танкового удара! Симфонию Победы! – он повёл ликующими, навыкат, глазами, давал клятву написать «симфонию танковых сфер».

Начальник военного округа генерал-полковник поднял тяжёлое тело так, что хрустнули его сыромятные жилы. На могучих плечах мужественно смотрелись полевые погоны с тремя зелёными звездами. На камуфляже нарядно цвели орденские колодки.

– Я, конечно, в операх плохо разбираюсь, но мне понравилось. Я считаю, что народ должен услышать это. Её надо показывать по всем оборонным заводам, которые выпускают танки, самолёты, подводные лодки, ракетное вооружение. Её нужно показывать воюющей армии. Пусть армия знает, что художники, поэты, музыканты воспевают её подвиги. Оперу нужно показать на линии фронта. Да только враг узнает и пошлёт ракету. Потому что эта опера страшна врагу, как наши танки, корабли, самолёты. За русское оружие!

Ядринцев думал о танке. В громадном ребристом корпусе, в слитке башни, в стальных, натянутых на катки гусеницах таятся арии и песнопения, восхищённые голоса, чудесные танцы, легкие круженья синего шёлка, воздушный полёт танцовщицы. И всё это сгорит в огне среди стонов израненного экипажа. Ядринцев отпускает танк на смерть, наделив его душой. В танке бабушкин рукодельный ковёр с красными маками, и малиновая заря, на которую смотрела мама в вечернем огороде, и коричневые венцы избы с бегающими язычками света из печной дверцы, и отец, раскрывший перед ним волшебную книгу Билибина. Он оживил танк, вдохнул душу и теперь отрекается от этой души, совершает неотмолимый грех отречения.

Кирилл Кириллович, мягкий, с тихой улыбкой, поднялся и ждал, когда утихнет рокот. Ядринцев заметил, его пальцы сжимали не ножку бокала, а хрустальное подножие. Эта странность сочеталась с другими. Их внезапное, по инициативе Кирилла Кирилловича, знакомство в «Гельвеции». Скрупулезное обращение с яичницей, словно он проводил хирургическую операцию на желтке. Стих об Ангеле Херсонеса, который был снова явлен Ядринцеву в его ночных откровениях. Апокриф о божественной миссии Президента, хранителя России.

– Когда я слушал оперу, – профессорский голос Кирилла Кирилловича звучал тихо, и это заставило всех умолкнуть и вслушиваться, – когда я слушал, мне порой казалось, пусть меня извинит владыка, казалось, что я присутствую при храмовом действе. Опера молитвенная, мистическая. Она о битве, которая происходит в небесах между русскими ангелами и заморскими демонами. Опера о мистической русской Победе. Вершина оперы – псалом об Ангеле Херсонеса. Это песнь о Президенте, сберегающая молитва, чудотворный покров, хранящий его от злых чар и демонических нападений. Этот псалом должен услышать Президент. Он будет ему духовной опорой. Я постараюсь, чтобы Президент услышал псалом «Ангел Херсонеса». За Президента! – все разом поднялись, чокались, пили за здоровье лидера. Ирина сделала несколько счастливых глотков.

– Иван Степанович, что нам поведаете? – Костромин, радушный хозяин, радовался поводу, оторвавшему его от планёрок, заседаний, докладов министру, поездок на фронт. Там инженеры изучали подбитые танки, исследовали уязвимые места, вносили улучшения в конструкцию. – Вам слово, Иван Степанович!

Ядринцев держал рюмку, не замечая, как блестящая струйка льётся на скатерть.

– Я благодарен, я счастлив! Священный завод, священные люди! Прошу, Григорий Валентинович! Прошу, товарищ генерал-полковник! Отправьте меня вместе с танковым эшелоном на фронт. Там танк, он хрустальный, он живой, он родной. Хочу быть с ним.

– Ну, нет, Иван Степанович! Это невозможно. Там война, другая музыка. Вы нужны здесь, в тылу. Мы бы себе не простили, если бы вы оказались среди «двухсотых».

– Ваня, кончай фантазировать! – Лоскутов через стол тянул рюмку. – Мы ещё напишем не одну оперу!

– Вы представите оперу «Хождение в огонь» в Москве в лучшем концертном зале. И, быть может, слушать оперу придёт Президент, – обещал Кирилл Кириллович.

– А что! – наперекор всем, с командирским рыком произнёс генерал. – В Отечественную войну поэты и певцы ехали на фронт. Я посодействую, чтобы вас, Иван Степанович, посадили в эшелон и приняли в районе боевых действий!

– Боже! – Ирина тронула руку Ядринцева. – А я?

– За Победу! – рыкнул генерал, будто завёлся танковый двигатель. – Два коротких, третий длинный, на счёт «Три»! Раз! Два! Три!

И стол грохнул троекратное «ура», блеснув рюмками.