В открытой форточке струился синий апрельский воздух. Город звенел, и было в этом звоне птичье, щебечущее. Комната наполнялась ароматами сырой земли, мокрой коры, проснувшихся почек, источавших тихие запахи соков. Ядринцев, принимая от Ирины чашку кофе, коснулся губами её руки.

– Знаешь, что я надумал?

– Что, мой милый?

– У нашей семьи была изба в деревне. Она сгорела. Там сейчас пустошь, пепелище. Давай построим новый дом.

– Как мы его построим?

– Сядем рядом, возьмём лист бумаги и нарисуем дом, в каком хотим жить долго и счастливо, с детьми, внуками.

– Ты думаешь, это возможно? Построим дом, какой хотим?

– Какой ты хочешь?

– Чтобы он был деревянный. Стены, пол, потолок. Чтобы в потолке было много тёмных сучков. Сучки смотрят, как тихие глаза. Пусть в доме будет просторная веранда, чтобы я могла танцевать. Я босиком, и дерево под ногами чуть слышно звенит.

– В доме будет мой кабинет, мастерская и под крышей обсерватория с телескопом. Там такое звёздное небо. Мы будем подниматься в обсерваторию и смотреть на звёзды.

– Там будет сад. Я стану разводить розы. Буду их поливать, целовать, нашёптывать. От моих поцелуев и шёпотов раскроется чудесный алый цветок.

– Это будет наш сын. Мы назовем его «Андрей». Роза «Андрей».

– И чудесная белая роза. Наша дочь. Назовем её «Елена». Белый цветок «Елена».

– И жили они в этом доме долго и счастливо, и дожили до глубокой старости и умерли в одночасье.

Ядринцев целовал её руку. Было ему светло и чудесно. Его жизнь, пройдя сквозь сумерки, вышла к свету, уже негасимому.

Ядринцев искал благодетеля, готового раскошелиться на создание оперной трупы. Рассылал письма толстосумам, и всё безответно. И вдруг откликнулся уральский металлург, выплавлявший медь, пригласил на Урал обсудить предложение. Ядринцев простился с Ириной, наказав оставаться дома, и улетел.

Он и прежде бывал в Екатеринбурге. Пышный, цветущий город был погружён в едва заметную мглу витавшей над городом беды. «Храм на крови» и Ганина яма источали не проходящую боль. Не задерживаясь в Екатеринбурге, Ядринцев из аэропорта помчался в город металлургов, где в урочный час ждал его глава металлургической компании Евгений Корнеевич Кольцов.

Контора компании располагалась на окраине в здании, исполненном в духе русского конструктивизма, когда дома напоминали корабли, дирижабли, загадочные, ещё не придуманные машины. Эстетику здания усиливала развёрнутая по соседству выставка советской военной техники. До встречи оставалось время, и Ядринцев обозревал выставку, усматривая в ней вкусы и интересы хозяина. Танки всех образцов, «Катюши», «Грады», «Ураганы», самоходные гаубицы, бронетранспортеры, боевые машины пехоты, вертолёты, истребители. Огромным казался военно-транспортный самолёт. Фантастически выглядела привезённая с моря дизельная подводная лодка. Было множество посетителей. Дети залезали в кабины, молодые пары фотографировались рядом с ребристыми громадами танков. Ядринцев вспомнил свой недавний визит к Ставкову. Тот свои прибыли тратил на неуёмную золотую роскошь и бессмысленные подделки – прихоть безвкусного богача. Кольцов тратил прибыль на создание коллекции русского оружия. Он подарил коллекцию согражданам родного города, воспитывая в них гордость за Отечество.

На первом этаже административного здания находилась вторая коллекция – собрание редких автомобилей, от трогательных, хрупких, как насекомые, с хрустальными фонарями и клаксонами, до грозных сталинских «зисов». Автомобили волновали воображение. «Мерседесы», на которых разъезжали Борман, Геринг и Кейтель. «Форды» Кеннеди и Хемингуэя. Коллекция была бесценна. Её владелец был очень богат. Он выхватывал у губительного времени изделия человеческих рук и спасал их от тления. Ядринцев любовался изысканными автомобилями. Ставков уничтожал механизмы, сметал отслужившие век станки и машины. Кольцов спасал их от исчезновения, воскрешал из мёртвых. Ядринцев, ещё не встречаясь с Кольцовым, чувствовал к нему расположение и верил в успех встречи.

Кольцов был не молод, сух, высок, почти без морщин. Он берёг и укреплял мышцы, следил за кожей лица и рук. Ему нужны были здоровье и бодрость, чтобы работать сутками, менять без устали часовые пояса, встречаться с дельцами, банкирами, политиками, проводя свою медеплавильную компанию через превратности рынка. В кабинете Кольцова было просторно. В нём хотелось работать и думать. Над письменным столом висел портрет Президента. Напротив, в деревянном киоте, стояла большая икона строгановского письма. Богородица, в цветах и узорах, хранила след лизнувшего её пожара. Под иконой на столике, накрытая стеклянным колпаком, лежала глыба медного колчедана, усыпанная жёлтыми блёстками. Три силы оберегали компанию. Благосклонность государства, Божественное благоволение. Милость Хозяйки Медной горы.

– Расскажите об опере, – Кольцов усадил Ядринцева, пересел к нему из-за рабочего стола. Ядринцев рассказал о чудесном рождении оперы, о безвестном поэте, присылавшем с фронта стихи, о «музыке русских сфер», о танцовщице, танцующей Русскую Победу.

Кольцов выслушал рассказ, сухо морщил губы, строго глядел серыми точными глазами, будто принимал отчёт о работе компании.

– Русскому человеку нужна Победа, – Кольцов посмотрел на портрет Президента, давая наказ привести народ к Победе. – Русский человек отвык от побед. Он терпит поражения, одно за другим. Ему говорят, что он лодырь, пьяница, дурак, неуч, бездарь. Его затолкали в поражение, откуда он не может выбраться. Его оглушили, не дают очнуться. Русским нужна победа, – Кольцов посмотрел на Богородицу в цветах и узорах. Ядринцеву показалось, что пальцы его шевельнулись, складываясь в троеперстие. – Русские победят и тогда станут работать, рожать, воевать.

Ядринцев угадывал в сильном, властном, преуспевающем человеке боль. Эта боль делала его несчастным среди родного народа, терпящего поражения. Эта боль была в директоре Балтийского завода Волобуеве, в отце, в Лоскутове, в нём самом. Все были единоверцы, были русские, несли бремя поражений, возвращали Победу.

– Опера о Победе, – Ядринцев хотел уверить Кольцова в победном звучании оперы, – сквозь слёзы, кровь, жертвы, кромешный труд идём к Победе.

– У меня в компании трудятся тысячи людей, молодых, старых, умных, дурных, вёртких, ленивых, – Кольцов посмотрел на глыбу медного колчедана, иссеченную из Медной горы. Эту гору долбили, буравили, рушили, добывая из неё в великих трудах хлеб насущный. – Труд человека божественный, он от Бога. Бог, когда создавал мир, потрудился. Когда прогонял Адама и Еву из рая, наказал им трудиться в поте лица своего. Всё создаётся трудом. Бабочка Божьим трудом. Самолёт трудом человечьим.

Ядринцев узнавал свои мысли. Эти мысли рождались у тех, кто трудился и испытывал от труда наслаждение. Те, для кого труд был проклятьем, не сомневались, что труд от Бога, но дан им, как кара Господня.

– Знаю, как создаются танки, самолёты, мосты…

Ядринцеву хотелось рассказать Кольцову о своих трудах на ледоколе, на танковом заводе, на стапелях истребителя. Но Кольцов не прерывал свою мысль.

– Советский Союз не верил в Бога. Он верил в труд. «Владыкой мира будет труд». В Советском Союзе были свои церковные праздники. День Шахтера, День Металлурга, День Хлебороба, День Учителя. Были свои иконы. Статуи хлеборобов, металлургов, космонавтов. Были храмы Труда. Один наземный – Выставка достижений народного хозяйства. Другой подземный – метро. Оба прекрасны, лучшие художники, архитекторы. Сегодня русскому народу нужна Победа. На войне и в труде. «Будь готов к труду и обороне!» – Кольцов ткнул пальцем в грудь ниже плеча, где когда-то висел значок физкультурника.

– Наша опера о Победе. Победа даётся великими трудами, – Ядринцев видел в Кольцове единоверца. Оба исповедовали религию труда, были её проповедники.

– Через час я принимаю бухгалтерский отчёт о работе компании. Посмотрю, какая прибыль. Тогда дам ответ. Подождите до вечера.

Оставив кабинет до вечера, Ядринцев, коротая время, решил осмотреть город. Город был чистый, умытый. Фасады «пятиэтажек» не угнетали унылостью и неопрятностью. Были покрашены в бодрые цвета. Старинные купеческие дома с каменной подклетью, деревянным верхом, в резных наличниках, с толстыми столбами ворот, были ухожены, казались драгоценными среди новостроек. У города был хозяин, заботился о красоте вывесок, узорном литье фонарных столбов, умытом блеске витрин.

Ядринцев увидел церковь. Её вид не волновал, в ней не было изящества и красоты уральской строгановской архитектуры. Голый, без каменных узоров и изразцов фасад, приплюснутые синие главы, в неярком золоте кресты. Но церковь пленяла. Солнце из облаков освещало её одну, оставляя в тени соседние крыши. Кружившая в небе голубиная стая сверкнула белизной и шумно села на кровлю храма. Люди сворачивали с тротуара и исчезали в церковных дверях. Церковь обладала притяжением. Притягивала лучи солнца, голубей, идущих мимо пешеходов. Ядринцев почувствовал исходящее от церкви притяжение и вошёл в храм.

Было душно, людно. Горели свечи, висели синие дымы. Женский хор тихо и печально пел великопостный псалом. Прилетевший в оконце луч зажигал золотую, поверх чёрной рясы, епитрахиль. Ядринцев прошёл вперёд и встал у стены с нарисованным цветастым полотенцем.

В храме было много женщин, молодых и старых, в тёмных платках, которые в пасхальные дни сменятся на светлые, радостные, усыпанные цветами. Было немало мужчин, и среди них высокий худой старик с плешивой головой и коричневым деревянным лбом, к которому он то и дело подносил склеенные в троеперстие костяные пальцы. Было много молодых людей. Они держались вместе и вразнобой, неумело осеняли себя. Выделялся высокий тонкий юноша, с длинной шеей, неокрепшими, не успевшими нарасти мускулами. У него было белое девичье лицо и голубые глаза, которые показались Ядринцеву огромными, распахнутыми. Юноша воздевал их, и они сияли изумлением и восторгом. Ядринцев подумал, такие глаза бывают у тех, кто только что народился и попал в мир, полный восхитительных тайн. Такая синева была у незабудок, к которым Ядринцев подплывал, пересекая тёмную реку. Он выходил из избы, спускался под гору и видел через реку голубые цветы. Купа незабудок звала его с другого берега. Он плыл на пленительную синеву.

– Добровольцы, – вздохнула рядом старушка, сморщив коричневый ротик. – Не сидится с мамками дома, – она перекрестила маленький, под чёрным платком, лобик. Ядринцев понял, что стоящие юноши были добровольцы, уходящие на фронт, а женщины и мужчины были отцами и матерями, на проводах сыновей. Проводы были вековечные, русские, и была в этих проводах вековая русская неизбежность.

Рядом с Ядринцевым стояла молодая женщина. Подле неё, уперев в пол красные сапожки, держал край материнского пальто трёхлетний мальчик. Он снизу вверх смотрел на Ядринцева. Глаза ребёнка спрашивали, зачем Ядринцев появился в храме, нет ли в его появлении угрозы, ни причинит ли незнакомый человек вреда ему и маме, и нет ли в человеке зла, от которого не уберечься. Взгляд детских вопрошающих глаз испугал Ядринцева. Он испугался, что ребёнок увидит пребывающее в нём зло, скопившуюся тьму, и, увидев, заплачет, спрячется за мать. Но ребёнок не плакал, исследовал Ядринцева и улыбнулся. Не обнаружил зла. Ядринцев благодарно улыбнулся. Ребёнок исповедовал его, простил ему прегрешения, те вольные, что были ведомы Ядринцеву, и невольные, безвестные, о которых он никогда не узнает. Ребенок отцепился от материнского пальто и засеменил в сторону, исчез среди людей. Ребёнок не усмотрел в нём зла, не стал взыскивать за грехи. Милосердие его вызвало слёзы, и всё потекло, заструилось, воск свечей, дымы, золото иконостаса. Среди золотого тумана сияли голубые глаза новобранца.

Служка вынес из царских врат чашу с вином, подносик с частицами. Народ заволновался, стал выстраиваться в очередь. Первыми пропускали к кресту новобранцев. Они вставали один за другим, сложив на грудь руки крестом. Хор пел, тихо, сладостно, слёзно. Новобранцы, мелко переступали, подходили к священнику. Тот ковшиком черпал из чаши вино. Губы неумело хватали ковшик. Служка отирал полотенцем губы.

Ядринцев смотрел на худого добровольца с голубыми глазами. Тот неловко скрестил худые руки, положив на плечи длинные белые пальцы. Топтался, приближаясь к чаше. Из толпы стоящих поодаль женщин вырвалась одна, по-птичьи взмахивая чёрными рукавами, кинулась к юноше.

– Коля, Коленька, сыночек мой ненаглядный! На кого ты мамочку свою оставляешь! Там, на войне, стреляют, пули летают! Они тебя, Коленька подстрелят! Как же мне жить без тебя, сыночек! – она причитала, и глаза её под тёмным платком были голубые, как незабудки.

Женщина подбежала к сыну, стала тянуть из очереди. Он упирался. Женщину взяли под руки, отвели в сторону. Ядринцев пугался этому отпеванию при жизни. Пошёл из церкви. Увидел, как взмыли голуби и косо, блеснув белизной, пропали.

Он дождался вечера и вернулся в контору компании. Кольцов уехал, но его помощник сообщил, что Евгений Корнеевич распорядился выписать Ядринцеву двадцать миллионов рублей на постановку оперы «Хождение в огонь».