Ушацу открылось: Ирина его избегает, ненавидит, принимает за другого, ибо находится в наркотическом опьянении.

«Да, в наркотическом! Да, в опьянении!»

Ядринцев посадил её на наркотики. В тот роковой вечер, после презентации «Милого танка», он увёл Ирину и у храма на Красной площади сделал ей укол.

«Мерзавец! Преступник!»

С тех пор Ядринцев колет её, держит в помрачении. И нужно её спасать, увести от Ядринцева и лечить.

«Да, да, лечить!»

Чистить кровь, поить отварами, жёстко воздействовать на изувеченную психику, довести до истощения, а потом приласкать, приголубить, вернуть её преданность, покорность, любовь.

«Сначала жестокость, потом милосердие! Сначала сила, потом любовь!»

Так поступают в исправительных колониях с испорченными детьми. Сначала грубая сила и наказание, потом ласка, добро.

«Да, наказание! Да, розги! Да, карцер! А потом любовь, добро!»

Он решил выкрасть Ирину, поместить у себя под замком, применить силу, а потом утешить подарками. В дорогом бутике он купил драгоценное изумрудное платье от Сен-Лорана, её любимые духи «Живанши».

Он позвонил таджикам Сафару и Шарифу, подрядил на похищение Ирины.

Прошёл чудесный апрельский дождик, всё заблестело, засверкало. В деревьях появился зелёный туман. Ушац встретил таджиков на проспекте, у дома Ядринцева. Оба были разбойного вида, в капюшонах и рыжих картузах с козырьками, похожими на утиные клювы.

– Всё сделаем, хозяин. Сколько женщин надо? Можно две, – у Сафара было сальное лицо, шрам на скуле и солнечный золотой зуб в чёрных губах, которые он раздвигал в бандитской улыбке.

– Можно три, хозяин, – вторил ему Шариф. От обоих пахло водкой, луком, мангалом. Ушац передал Сафару флакон с хлороформом. Провёл за шлагбаум к дому Ядринцева и усадил на детской площадке среди лесенок, песочниц, качелей.

– Она выйдет, я позвоню. Хватайте, и сразу в мою машину.

Он поставил машину в узком проезде, перед шлагбаумом, отделявшим дом от проспекта. В зеркало был виден подъезд, из которого выйдет Ирина. Двери подъезда раскрывались, выходили жильцы. Господин в тёплой блузе и шляпе, с моськой на поводке. Две школьницы в коротких юбках, из весеннего выводка, желавшие показать голые ножки. Рыхлая, на распухших ногах, старуха, шла, раскачиваясь, с остановками. Ирины не было. Таджики сидели в засаде среди разноцветных лесенок и качелей.

«Сначала грубо, потом нежно! Сначала карцер, потом спа!»

Ирина появилась внезапно, выпала из дверей на солнце, замерла, подняв лицо, радостно ослепнув от света. Ушац счастливо узнал гибкость танцующего тела, чудесный изгиб бедра, взмах певучей руки. И опьянел, залюбовался, узнавал сладкий испуг их первых свиданий. Опомнился, когда Ирина уже шла через двор, приближаясь к шлагбауму.

– Вышла! Идёт! Да, вот она, в кожаной куртке с синим шарфом! – Ушац громко шипел в телефон, боясь, что Ирина его услышит.

Ирина, выполняя наказ Ядринцева, не покидала квартиры. Прибиралась, пылесосила, гладила. Извлекла из шкафа все галстуки, завязала их красивыми узлами, развесила в комнате на стульях, на шкафу, на люстре и танцевала, воображая, что танцует для Ядринцева. Звонила ему на Урал, слушала рассказ про автомобили, на которых катались Кеннеди и Хемингуэй.

Ей наскучило сидеть дома, день за окном был солнечный, бирюзовый. Побрызгал дождик, и всё засверкало. Ирина не усидела и спустилась подышать, прогуляться по проспекту среди весеннего люда. Она вышла из подъезда, и её облаяла смешная моська. Хозяин её, пожилой господин, виновато приподнял шляпу. Она обогнала старую рыхлую женщину, та задыхалась, останавливалась через два шага. Обгоняя её, Ирина устыдилась своей лёгкости, грациозности. Две девушки смеялись, привлекая внимание юноши в красном спортивном свитере. Ирина миновала двор, шла к красно-полосатому шлагбауму. Услышала за спиной топот, оглянулась. На неё налетало сальное от пота лицо, в чёрных губах жутко горел золотой зуб. Ужасное, незабытое, ком тьмы, нахлынуло. Она вскрикнула, побежала. Сзади сильные руки сжали плечи. Золотой зуб надвинулся, грубая рука шлёпнула на лицо мокрую тряпку и всё затмила…

Она очнулась на заднем сиденье машины. Перед ней сутулилась спина водителя. С обеих сторон её тесно сжимали колючие локти. Рядом ухмылялось скуластое коричневое лицо с тёмным шрамом. Жутко блестел зуб. Грубая рука мяла ей грудь. Она закричала. Тряпка шлёпнула по лицу. Она задохнулась и погасла. Снова очнулась, когда её волокли из машины к подъезду. Она скребла ногами асфальт, и ужас её был безмолвный, обречённый, без крика. И только глухое чувство случившейся с ней беды.

Таджики внесли Ирину в квартиру Ушаца и кинули на кровать среди египетских иероглифов и скарабеев. Ушац достал деньги.

– Хорошая женщина, тёплая. Хозяин, добавь ещё.

Ушац добавил.

– Спасибо, хозяин. Очень хорошая женщина!

Таджики, крепкие, на коротких кривых ногах, ушли.

Ушац запер за ними дверь на множество замков и цепочек и вернулся в комнаты.

Ирина лежала в спальне, в саркофаге, неловко подогнув ноги в туфлях.

– Ничего, ничего, ты дома. Дай я тебе помогу, – он снял с неё туфли. – Вот так! Вот так! – Он гладил её ступни. – Опять я глажу твои чудесные пальчики!

Он любовался её белым лицом, рассыпанными волосами, плотно сжатыми веками. Она лежала в гробнице фараона, замурованная в толщу пирамиды. Её окружали боги с пёсьими головами, воины с ястребиными клювами. Её погребли вместе с ним, и теперь, в толще пирамиды, они останутся вместе на тысячи лет, и никто не отнимет у него её розовых сладких губ, маленьких смуглых сосков. Спальня была без окон. Рядом находилась ванная. Дверь в спальню запиралась снаружи, имела малое оконце со шторкой. В спальне горел ночник, плавно менявший цвет от красного до фиолетового.

Ушац, взволнованный и счастливый, вышел из спальни и запер дверь. Мир, в котором он жил, снова обрел полноту.

«Любовь моя, тысячу лет вдвоём, и никого, никого!»

Ирине казалось, она вморожена в лёд. Недвижными глазами смотрит на красный светильник, иероглифы, большого золочёного скарабея. Она узнавала спальню Ушаца, который её похитил и заточил. Он станет мучить, и она из заточения не сможет подать знак. Её ожидают мучения, и всё ужасное, от чего она избавлялась, вернулось. Золотой скарабей поползёт по её голому телу, будет царапать плечи, жалить грудь. И она услышит запах муравьиного спирта.

Её ужас был жаркий, она вытаивала из глыбы льда. Руки дрожали. Она медленно села. Ей не было больно, а только тоскливо, туманно. Её касались потные мерзкие руки, ею дышали отвратительные грязные рты. Она встала и пошла в ванную. Ушац готовился к её появлению. Стояли нетронутые флаконы с шампунями. Висело свежее махровое полотенце, розовый халат, который она когда-то носила. Ирина стояла под душем, слышала, как бегут горячие струйки. Хотела влиться в струйку, выскользнуть из ненавистного дома, слиться с мировой водой. Это желание было вялым, недостаточным.

Она вышла из ванной, отёрлась сухим душистым полотенцем, надела розовый халат. Вернулась в спальню.

Ушац запер Ирину в спальной и терпеливо ждал, когда хлороформ улетучится и Ирина очнётся. Так ждёт кот перед мышиной норой. И когда стукнула дверь в ванную, и зашелестела вода, он встрепенулся, склонил голову, чтобы лучше слышать. Представлял Ирину, стоящую под душем, стеклянную, с намокающими волосами.

«Иринушка моя ненаглядная! Но нет, никаких сантиментов! Сначала жестокость, потом милосердие! Сначала карцер, потом спа!» – он услышал, как она вышла из ванной и присела на вздохнувшую кровать под золотым скарабеем, розовая, душистая, желанная. Подошёл к двери, прижал губы к оконцу.

– Иринушка, душа моя, как ты? Нашла шампунь? И халат твой любимый, розовый. Ты надевала и называла себя фламинго – и вставала на одну ногу. Иринушка, ты дома, у себя дома. Здесь ты в безопасности. Здесь тебя любят. Здесь в тебе души не чают!

– Ушац, ты преступник, – её голос был глухой, подавленный, с близкими рыданиями. – Ты совершил преступление, похитил меня. Тебя арестуют, будут судить, посадят в тюрьму.

– Милая, хочешь поесть? – он испытывал раскаяние, чувствовал сострадание. – Я купил чудесную осетрину, прямо от Костоньянца. «Выберите самую наилучшую, со слезой! У меня сегодня пир горой!» Хочешь, нарежу рыбки?

– Ушац, выпусти меня. Я уйду и никому ничего не скажу. Никто не узнает о твоём преступлении.

– Ну, какое преступление, Иринушка! Ты вернулась к себе домой. Тебя похитили, а я освободил и вернул домой. А его, похитителя, будут судить. Посадил тебя на наркотики. Наркодилер! Наркобарон! Ничего, ничего, это поддаётся лечению. Очистим кровь, промывание, новая обстановка. А его будут судить, мерзкую тварь!

– Он не мерзкий, – Ирина задохнулась, превозмогла рыдания, – он прекрасный, талантливый, добрый. Он спаситель, спас меня от тебя, – её голос взвился, она кричала. – А тебя ненавижу! Смех твой, как икота, как чахоточный кашель, ненавижу! Руки твои ненавижу: скребут, как лапы скарабея! Запах твой ненавижу: пахнешь муравьиным спиртом! У тебя есть дезодорант? Здесь повсюду пахнет муравьиным спиртом!

Она кричала из-за двери. Её крик резал его. Хотелось ворваться в спальню и ударить, жестоко избить.

– Молчи, сука! В карцер! В штрафной изолятор! Мерзавка! Шлюха тлетворная! – он отскочил от двери и бегал по комнатам, повторяя нелепое, неуместное слово «тлетворная».

Его спальня была оборудована устройствами, превращавшими её в магическую лабораторию. Оказавшийся в ней испытуемый подвергался цветовым и звуковым атакам, доводившим его до безумия. Этому служил светильник, начинавший мигать и впрыскивать в мозг испытуемого пучки ядовитых разноцветных лучей. Звуковая установка, менявшая частоту звука, доводила до сумасшествия.

Ирина лежала в саркофаге, замурованная в пирамиду. По стенам тянулись иероглифы, таинственные начертания, повествующие о загробном мире. Ирина не умела читать письмена, не хотела знать о загробном мире. Боги с пёсьими головами, воины с ястребиными клювами, вещие птицы, волшебные змеи, колдовские цветы, ключи от неведомых запоров, кресты от тёмных заклятий. Один иероглиф цеплял другой, складывались цепи, бусы, вереницы странных существ, муравьиные тропы. Ирина боялась иероглифов, освещённых красным ночником. Они напоминали видения, когда в детстве, в болезнях, поднимался жар, и бабушка накрывала настольную лампу красным платком. В бреду являлись видения, сонмы потусторонних существ, тянули её в красный зев. Она упиралась, вела непосильный бой, пока бабушка не клала ей на пылающий лоб мокрое полотенце.

Ночник погас. Тьма была внезапной. Ухнуло сердце. Начертанные на стене существа скрылись в загробный мир. Свет зажёгся. Все разом вернулись. Прянули из стены. Она ахнула. Опять тьма, испуг, перебой сердца. Яркий красный свет. Множество богов с пёсьими головами и воинов с ястребиными клювами набросилось на неё. Птицы клевали, змеи жалили, цветы душили, ключи в поисках замочных скважин вонзались в лоб. Сердце ухало. Тьма, свет. Тьма, свет. Всё провалилось в загробный мир и опять возвращалось. Тьма, свет. Тьма, свет. Ночник зажигался и гас. Быстрее, быстрее. Чудища пропадали и прятались. Вновь прилетали. Красные змеи, багровые лотосы, пурпурные птицы. Ночник мигал, дёргался. Стены загорались и гасли. Иероглифы бежали, ползли, летели. Красные муравьи тянулись по муравьиным тропам, ползли на кровать, лепились к телу. Заползали в уши, рот, ноздри. Она билась в постели, облепленная муравьями. Их становилось больше, они валили густо. Кровать превратилась в муравейник. На ней шевелилась гора насекомых. Пахло муравьиным спиртом.

Среди пёсьих голов и ястребиных клювов появились камергеры, министры, царь, косматый старец. Появлялся и пропадал урод с золотым зубом. Она металась. Её поразило безумие. Ночник мигал, менял цвет. Бежали красные муравьи, голубые, зелёные. Бежали золотые, фиолетовые. Она заслонялась от них, кричала, вскакивала, билась в дверь. Муравьи копошились у неё в волосах, под мышками, в паху. Они были внутри головы, поедали сердце. Она умирала под пыткой, кричала. Пыточная камера становилась голубой, золотой, фиолетовой. Палач – красный, золотой, фиолетовый – мял её грудь, сверкал зубом.

– Боже! Боже! За что? – звала она родного Бога среди чужих богов.

Ушац слышал крик Ирины, безумные удары о дверь. Он чувствовал её муки, крутил регулятор пульта, менял цвет ночника, убыстрял и замедлял мигания. Он знал, что губит её и не мог остановиться. Испытывал непрерывную сладость. Её страдание превращалось в его наслаждение. Он стонал, изо рта шла слюна. Он крутил регулятор, слыша вопли за дверью. Очнулся. Передёрнул выключатель. Пьяно подошёл к двери, заглянул в оконце.

В спальне горел мягкий тихий свет. Ирина лежала на кровати со спутанными волосами, заломив руки. Ушац подумал, что так выглядят снятые с дыбы.

Ирина медленно оживала. Она понимала, что с ней приключилось несчастье. Её похитил извращенец, садист. Он будет её насиловать, морить голодом, надевать на голову удушающий мешок. И никто не поможет, ни Ядринцев, ни Лоскутов, ни мама, ни полицейский. Только сама, с Божьей помощью, женским лукавством, притворством, всем стремлением жить, любить, танцевать она одолеет несчастье. Она спасётся и спасёт Ядринцева и поэта, присылающего с фронта стихи, и солдата, зажавшего в руке гранату, «дрожанье зеркала ночного, духов волшебный аромат». Ирина не умела так думать, но так чувствовала, веря, что спасение возможно, и она вырвется из адского муравейника.

Оконце в дверях приоткрылось, просунулась голова Ушаца.

– Иринушка, как ты? Не взыщи, не взыщи! Да, неприятно, да, мучительно. А иначе нельзя! Терапия. Шоковая терапия. Клин клином! Наркотики – это видения. Он тебя опоил, погрузил в видения. Тебе привиделось, что он ангел, а я демон. Такой, знаешь, страшный, с клювом, с перепонками, ищет тебя убить. Да, я искал тебя, звал. Ты не шла. И я был вынужден, был вынужден! Ты вынудила меня! Ты сама меня звала, но того не знала. Взывала о помощи. Я услышал. Это была скорая помощь. Скорая неотложная помощь. Нельзя было больше медлить, и мы приехали, по срочному вызову. Я тебя осмотрел, как опытный врач-психиатр, и увидел, что ты больна. Очень больна! И назначил тебе терапию. Шоковую терапию. Одни видения поглощают другие. Борьба видений. Бой сновидений! Эта практика была известна в Древнем Египте и в Иудее. Моисей вёл евреев из Египта и использовал шоковую терапию. Манна небесная, Чёрное море, скрижали завета – всё шоковая терапия, освобождение из плена египетского. В Древнем Египте – Книга Мёртвых. У меня на стене Книга Мёртвых. Ты читала Книгу Мёртвых. Видения её пожирали видения Книги Живых. Теперь ты не видишь видений. Скажи, Иринушка, не видишь видений?

Ирина слышала смиренный утешающий голос, чувствовала в нём смертельную опасность. Ушац тихо, мягко подкрадывался, чтобы выпустить клешню и вцепиться.

Она искала, как его обмануть, прикинуться мёртвой, затаить дыхание, лежать без движения. Он испугается, откроет дверь, и она убежит.

– Теперь, Ирочка, после шоковой терапии, необходима реабилитация, отдых. Мы летим на Мальдивы. Лазурный океан, уютное бунгало, белые пески. Ах, этот белый песок! Он так мелок и чист, что его можно насыпать в песочные часы. Мальдивы! Ах, этот тихий плеск океана! Ах, этот шелест пальм! Островитяне, смуглые, с фиолетовыми глазами, как на картинах Гогена. Мускулистые гребцы влекут по волнам нашу пирогу. Тонкие, как стебли, женщины в цветастых платьях, несут на головах корзины с фруктами. Их бёдра волнуются, качается свисающая из корзины гроздь винограда. Мы сидим с тобой на ночной веранде, слушаем плеск океана. Светящаяся зелёная волна набегает на берег. Наши чудесные ночи, разноцветные звёзды. О, эти разноцветные звёзды Мальдив, золотые, изумрудные, розовые! Мы пьём чудесное вино и смотрим на звёзды. Встречаем рассвет. Над океаном чуть светлеет. Птицы ждут зари. Они собираются молчаливыми стаями, садятся на пальмы и молча ждут зарю. Среди них есть птица, она с голубым хохолком, алым хвостом, изумрудными крыльями. Волшебная птица Каруэлло! Она издаёт таинственный трубный крик, когда начинает светать. Она кричит: «Уйгу! Уйгу!» Это сигнал. Все птицы разом, всем хором, всеми тысячами голосов начинают петь и встречают солнце. Оно встаёт из океана, сначала красное, потом золотое. Мы станем обманывать птиц и кричать голосом птицы Каруэлло: «Уйгу! Уйгу!» Все птицы запоют и восславят солнце. И ты на утренней веранде, усыпанной лепестками цветов, будешь танцевать танец солнца. «Уйгу! Уйгу!»

Ирина слушала крик неведомой птицы. Звук рождался в утробе Ушаца, как икота, двигался к гортани, сворачиваясь в спираль, и вылетал изо рта острой, как лезвие, пружиной, резал и ранил. Ирина думала, как обмануть Ушаца. Она разорвёт простыни, свяжет лоскутья, обмотает шею, и пусть он думает, что она решила повеситься. Вбежит в спальню, а она ускользнёт и спасётся.

– Но нет, хватит неги! Хватит шелеста пальм! Ты начинаешь своё триумфальное шествие, свой великий балет. Мюзикл «Исход» получил огромные деньги, безграничные! Нашлись меценаты из дома Рокфеллеров. Золотой дождь! Лучшие костюмы от Сен-Лорана, Гуччи! Диора, Версаче! Мировые художники! Сцена в Милане! Мы едем в Милан репетировать танцы. Осенью премьера на Бродвее. Весь мировой бомонд. Ты звезда мирового балета. Приёмы, банкеты. Поцеловать твою, усыпанную бриллиантами руку становятся в очередь президенты, министры, великие артисты и режиссёры. Твоё лицо на обложках журналов. «Человек года» – Ирина Велиникина. А я в стороне, в сторонке. Только радуюсь, только молюсь, восхищаюсь. И тихо, чтобы никто не услышал, пою: «Уйгу! Уйгу!» Как птица Каруэлло!

Ирина искала, как вырваться из заточения. Она схватит маленькую крепкую табуреточку, стоявшую в ванной, и станет колотить ею в пол. Соседи с нижнего этажа услышат стук, поднимутся и освободят её.

– Как хорошо, что ты вернулась ко мне! Теперь мой дом не пуст, он наполнен твоей женственностью, красотой. Иринушка, я был так одинок без тебя, так тосковал! Я очень одинок, Иринушка. Моей философии, моей эстетики, моих откровений не понимает никто. Этот сельский учитель со шмыгающим носом и тёмной крупой на лбу, поставил в своей утлой квартире кладбищенскую розу. Я должен её воспевать, ей любоваться и ждать, когда он выхватит пистолет и меня застрелит. Они не выносят талантов, не выносят ясновидцев. Он выхватит пистолет и меня убьёт. Мы должны бежать! Должны изменить имена, сделать пластические операции, чтобы нас не узнали. Мы сменим обличья, превратимся в птиц, рыб, степных лисиц. Мы переедем в Новую Зеландию и превратимся в двух лёгких степных лисиц, живущих в высоких травах. Нас не найдёт унылый вислоносый учитель с кладбищенской розочкой и кобурой на бедре. Я так люблю тебя! Ты моя степная лисица, я твой степной лис!

Голос Ушаца был нежный, умоляющий, но Ирина знала, что это нежность садиста. Она искала спасение. Открыть воду в ванной из всех кранов. Ванна переполнится, прольётся на пол, просочится сквозь перекрытия на нижний этаж. Возмущённые соседи вызовут монтёра, войдут к Ушацу и спасут.

– Ирина, я пригласил тебя к себе, чтобы сделать тебе предложение. Стань моей женой. Я боялся раньше сделать тебе предложение. Моя природная робость. Моя злосчастная застенчивость. Мы столько лет вместе, знаем друг друга, понимаем, угадываем с полуслова. Стань моей женой. Я делаю тебе предложение. Я позвоню в ресторан «Ваниль» и попрошу, чтобы они приехали и накрыли стол. Лучшая кухня в Москве! Актёры, режиссёры, политики! Сам глава Администрации! «Ваниль», «Ваниль»! Я приглашаю тебя на ужин, и при свечах, под чудесную музыку мы наденем на пальцы обручальные кольца. Ты будешь моей женой, и у нас родится сын. Знаешь, как мы его назовем? Иезекиль. И родится дочь. Знаешь, какое у неё будет имя? Эсфирь. Ты согласна? Иринушка, ты согласна?

В этом было спасение. Она не знала, как спасётся, но она выйдет из гробницы. Её женское лукавство поможет ей притвориться, и этим лукавством она спасётся.

– Ты согласна, Иринушка?

– Согласна, – она произнесла это тускло, смиренно, чтобы он не угадал её женское лукавство, не усмотрел её страстное коварство, в котором, ещё невнятно, но уже блеснуло спасение.

– Родная, любимая! Я знал, я верил! Я смог тебя исцелить! Кончилось наваждение! Мы вместе! – его голова возникала в оконце и исчезала. – Ты полежи, отдохни. Я приготовлю стол. «Ваниль», «Ваниль»! Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось! Попробуй заснуть, дорогая! – голова Ушаца исчезла, оконце захлопнулось. Ирина легла и уснула со счастливой верой в скорое избавление.

Сквозь сон она слышала голоса, стуки, шаги. За дверью хлопотали, двигали мебель. Её разбудил Ушац. Его голова появилась в оконце. Голос напоминал конферансье, объявляющего начало концерта.

– Церемония бракосочетания объявляю открытой! Приглашаются жених и невеста Леонид Ушац и Ирина Велиникина!

Ирина слышала, как он захлопал в ладоши.

– А теперь, любимая, я делаю тебе свадебный подарок. Это платье от Кристиана Диора из коллекции, показанной в этом году в Монако. Другие платья раскупили «первые леди» Европы. Можно купить платье, но нельзя купить красоту. А это твои любимые духи «Живанши». По этому запаху находят друг друга бабочки Мадагаскара, – Ушац протянул подарок в оконце.

Платье пролилось изумрудным шёлком. Горький запах духов был созвучен названию африканского острова. Замок в дверях щёлкнул, дверь приоткрылась. Ирина метнулась к двери, но порыв был преждевременен. Её женское лукавство ещё не превратилось в план избавления. Ирина ушла в ванную, сбросила халат и облеклась в платье. Оно чудесной прохладой легло на плечи, проструилось по спине, обняло бёдра. Ирина радостно отразилась в зеркале. Совершенство её тела обнаружило себя в совершенстве облачения. Она просияла в зеркале, спрятала в обольстительную женственность своё лукавство и вышла в гостиную.

Люстра сверкала. Под ней стол с белоснежной скатертью был уставлен яствами, хрусталём, фарфором. Посреди стояли незажжённые витые розовые свечи. На серебряном подносе в открытом сафьяновом футляре золотились обручальные кольца. Ушац восседал среди великолепия, в чёрном праздничном костюме. На груди клубились кружева. В нём было торжество победителя. Он праздновал одоление ненавистного соперника, вновь обретал полноту бытия, которое вернулась с возвращением Ирины.

Он кинулся ей навстречу, схватил тонкое запястье, усадил за стол. Сам сел напротив, широко проводя рукой над столом, одаривая её роскошью убранства. Она села, осматривая комнату, в которой предстояло совершить поступок, ведущий к избавлению. В комнате всё было знакомо. Розовый, поросячьего вида, «Олигофрен» художника Целкова. Шитые золотом ягодицы Бориса Немцова. Полка с посмертной маской Иосифа Бродского, с большим медным блюдом работы иерусалимских чеканщиков, с крохотной, выточенной из лазурита балериной. «Лазуритовая Ирина» – называл её Ушац.

– Угощайся, всё для тебя! Всё, как ты любишь! Осетрина от самого Костоньянца, каспийская, прямо самолётом. Форель кавказская, из горной реки, самому Президенту на стол. Мраморное мясо из Аргентины, обожала Жаклин Кеннеди. Креветки королевские из Охотского моря. В охотку, в охотку! Вкушай, моя жёнушка. Таким всегда будет наше застолье. Ты рада?

– Рада, – Ирина едва притронулась к ломтику мяса, которое недавно с бархатным мычанием бродило по аргентинским прериям.

– После брачного стола брачное ложе. Наша первая брачная ночь. Нет, нет, не в саркофаге, не у фараона! Мы поднимемся в верхнюю спальню. Я обо всём позаботился. Усыпал наше брачное ложе лепестками роз, белых и красных. Эти розы из садов Семирамиды. Не те кладбищенские розы, что стоят без воды в дешёвых вазочках в мерзких квартирах. Благоухающие розы Израиля. Когда чахлые русские деревья со стоном выдавливают из себя измученные холодами почки, в Израиле цветут розы. Их лепестками усыпано наше брачное ложе. Ты довольна, любовь моя?

– Довольна, – Ирина смотрела на витые розовые свечи, боясь, что Ушац угадает её женское лукавство и снова запрёт в гробнице. Но тот не замечал женского лукавства. Он торжествовал победу, праздновал одоление.

– Сегодня ты зачнёшь ребёнка, нашего дитятю, как говорят на Руси. Нашего Иезекиля или нашу милую Эсфирь. Ты почувствуешь момент зачатия. Оно будет подобно сотворению мира. Господь, сотворяя мир, излучил вспышку. Она полыхнула, и родились солнца, планеты, галактики. Ты увидишь вспышку, от которой родятся будущие императоры, пророки, полководцы. Хочешь родить полководца?

– Хочу, – Ирина умоляла своё женское лукавство подсказать ей лазейку, через которую она ускользнет на волю.

– Но прежде, чем я наполню бокалы прекрасным «Шардоне» из винограда, что вызревает в Оверне после дождя, прежде, чем я надену на твой дивный палец золотое кольцо, ты станцуешь танец. Брачный танец, и мы выпьем брачное вино, и я возведу тебя на брачное ложе.

Ушац нажал кнопку маленького пульта, и в комнату пролилась музыка, волшебная, упоительная, из перламутровых раковин тёплых морей. Под эту музыку из жемчужной пены рождались богини. Ирина, едва услышала музыку, опьянела. Комната наполнилась лучами. Её тело стало обтекаемым, как крыло самолёта. Сила воздушных потоков подняла её, закружила. Её изумрудное платье струилось за ней, как волна. Возносило шёлковым вихрем. Опускало на парашюте.

Музыка влекла. Ирина безвольно, зачарованно подчинялась. Она забыла о женском лукавстве, не стремилась к свободе. Музыка освободила её, сделала невесомой, перенесла в иные земли, в иное благодатное время. Там были голубые горы, золотые пески, волшебные рощи, накалённые солнцем дороги, по которым шли смуглые люди, их одежды завивались от тёплого ветра, под белыми тюрбанами чернели смоляные бороды. Созревали в садах золотые грозди, плыли по кругу пиалы с гранатовым соком, и она танцевала перед смуглолицым красавцем, держа в руках медное чеканное блюдо. На нём, отсечённая, лежала голова любимого человека. Она несла эту голову смуглолицему повелителю. Голова смотрела на неё умоляющими глазами.

Ирина проснулась, выпала из музыки. Она застыла за спиной Ушаца у полки, где белела посмертная маска Иосифа Бродского, стояла лазуритовая балерина и медное блюдо иерусалимской чеканки. Ирина схватила блюдо, занесла над головой Ушаца и ударила. Чувствовала, как край блюда погружается в кость. Ушац под звон блюда, со стуком уронил голову на скатерть. Музыка продолжала играть. Кольца золотились на подносе. Ирина выбежала в прихожую, накинула шубку, погремела ключами, запорами и цепочками и выбежала из квартиры.

Дома она сбросила изумрудное платье, свернула в кулёк. Сходила во двор и выбросила в мусорный бак. Вернулась домой и долго стояла под душем, поливая себя шампунями.