Ушац страдал, тяготился собой. Он был сконструирован. Его бестелесное духовное «я», постигающее бестелесные духовные сущности, снабжено руками и ногами из рычагов и шарниров с примитивными хватательными и поступательными функциями. Его бестелесное духовное «я» имеет желудок, где булькает непереваренная пища. В паху непрестанно, днём и ночью, раздаются позывы, оскорбительные для духовного «я». Он ощупывал лицо, нос, губы, надбровные дуги, представлял свой череп, каким будет в земле через сто лет. Дыры глазниц, оскаленная нижняя челюсть, в жёлтой кости фарфоровые искусственные зубы, отверстие, через которое при жизни проходил пищевод и трахея. Он был отштампован, унижен сходством с миллиардами других людей. Это стирало его уникальность, обесценивало драгоценность единственного в мире экземпляра.

Желая умножить страдания, Ушац появлялся в толпе, где чувствовал себя тиражированным. Он выбирал места скопления людей и изнывал от ненависти к себе подобным. К тем, кто отнимал его исключительность и неповторимость. Он мог часами переносить давку в метро, где люди в вагонах слипались в ком пластилина. Двигался по эскалаторам, перемешивающим человеческий фарш. Посещал стадион, где в громадной кастрюле клокотало варево, и его, изысканного, утончённого, слепо бросили в отвратительный суп. На вокзалах он встречал и провожал поезда, надеясь найти среди пассажиров иное, непохожее на всех существо, но уезжавшие и приезжавшие были всё теми же отштампованными запчастями для унылой машины.

Переживая приступ садизма, Ушац отправился на вещевой рынок «Садовод», где его духовное «я», помещённое в алчущие толпы, будет подвергнуто пытке.

Рынок «Садовод» простёрся сразу за Кольцевой дорогой и являл собой череду застеклённых павильонов, похожих на огромные парники. В них взрастало, созревало, пучилось, выделяло соки, газы. Воздух над рынком туманился, был полон едкой горчичной желтизны, тянулся в небо, прожигая в атмосфере «озоновую дыру».

Ушац оставил машину на обширной стоянке и смотрел на людей. У тех, кто стремился к рынку, лица были нервные, тревожные, даже злые. Люди боялись опоздать, не успеть, проворонить благо, на которое было много охотников. Те, кто покидал павильоны, с кульками и сумками, находились в счастливом изнеможении, с сияющими молодыми глазами, умытые, распаренные, как из бани. Уносили счастливо перепавшую им добычу.

Ушац ступил под своды рынка и услышал ровный гул и лёгкое трясение. Гудели торговые ряды, стекло кровли, бетонный пол, словно под рынком в глубине работала тяжёлая неутомимая машина, приводя в движение механизмы рынка.

Ушац жадно всматривался. Получала подтверждение тоскливая мысль об единообразии отштампованного человечества, лишь маскирующего свою однотипность множественностью одежд. Эта уловка обнаруживала себя в бесчисленных пиджаках разного покроя и цвета, у которых были всё те же два рукава и пуговицы. Столь же разоблачительно выглядели брюки, их несусветное множество, но у каждых были две штанины по числу ног и лямки для ремня. Ошеломлял масштаб обмана, к которому прибегли люди, стараясь скрыть наготу, ибо в наготе открывался стандартный чертёж, по которому было сконструировано человечество. Одинаковые у всех пупки указывали на стеклодува, выдувавшего людей, как однотипные бутылки.

Ушац разоблачал обманщика, сеющего иллюзию человеческого многообразия. Тиражи рубах, маек, футболок, курток, блуз, телогреек, пальто, пуховиков, шляп, кепок, чепчиков, бейсболок, лифчиков, пеньюаров, бикини, юбок, блузок, платьев – потрясали. Их было несчётное множество. И явилась ядовитая мысль. Все одежды сняты с мертвецов и отданы донашивать живым. Подземный гул был рокотом прачечной, где отбеливалась одежда покойников и выставлялась в торговых рядах. Мёртвое человечество делилось с живым своими рубашками, бюстгальтерами, башмаками.

Ушац шёл по павильону. Мимо катились тележки с тюками. Их толкали мускулистые азиаты. В торговых рядах среди развешенных одежд шло непрерывное шевеление. Покупатели шелестели, как мыши в палой листве. Возникали и пропадали лица продавцов, смуглые, скуластые, раскосые, с яркими улыбками, ловкими чуткими пальцами. Пальцы помогали женщине расправить на плечах красивое платье, тасовали купюры, как игральные карты. Бесчисленны были изделия из убитых животных. Кожаные сумочки, ридикюли, портфели, чемоданы, портмоне. Обуви было столько, что превосходило число человеческих ног. Среди развешенных тканей, мехов и кож выглядывали зоркие азиатские лица, открывался прогал в тёмный закуток, светился медный чайник, таджики пили из восточных пиалок чай.

Рынок был местом, где «эстетика магического конструктивизма» искала своё воплощение. Ушац чувствовал, как в нём происходит тихое тление. В дымах возникала иллюзия – то высокое заблуждение, что плавит реальность, превращая её в метафору. В нём происходило зачатие. В мучительной сладости исчезало правдоподобие и рождалась мнимость.

Ушац недолго находился на рынке, но у него, как на карусели, начинала кружиться голова. Его шатало, являлись галлюцинации. Из развешенных тканей выглядывали, улыбались, звали Илона Меркель, обмотанная украинским флагом, Вероника Лядова, перепачканная краской, с чёрными провалами щёк, Ксения Мелонская, в розовых мехах с тлеющими огоньками. Он увидел, как художник Фавиан примеряет бюстгальтер, стыдливо придерживая полные груди. Писатель Горошек лезет в юбку, неловко затягивая молнию. Критик Блекнер и музыкант Ярошевич, в шубах и ковбойских шляпах, сидят на табуретках и пьют из пиалок чай.

Ушац крикнул:

– Блекнер! Блекнер! – но тот улыбнулся и превратился в маркетолога Анну Павловну, прижавшую палец к губам, требуя, чтобы Ушац соблюдал конспирацию. Он понимал, что опоен, обкурен, одурманен пьянящими газами. Воздух был полон испарений, и он, расширяя ноздри, вдыхал, различая, как пахнут льняные, шерстяные, шёлковые, ситцевые, синтетические ткани.

Ловил запахи кож, коровьих, свиных, собачьих. Запах мехов, овцы, лисы, норки, белки, кролика. Он вдыхал запахи красок, лаков, клеев, дублёных кож, резиновых тесёмок. Слышал, как пахнет множество проходящих людей, их духи, табаки, мази, лекарства, потные подмышки, нечищеные зубы. Он чувствовал, как по-разному пахнут таджики, узбеки, вьетнамцы. Ему казалось, он улавливает запах неведомого, сокрытого народа, едва уловимый среди запахов чая, кофе, жареного мяса и трупных зловоний, говорящих, что среди нарядных облачений таятся трупы. Пахло парной плотью изнасилованных женщин, распоротых животов, раскалённым, извергаемым семенем. И все эти запахи смешивались, вступали в химические реакции. Из них возникало зловонье, ведущее в преисподнюю. Ушац, опьянённый, отравленный, со слепыми глазами, тянулся на этот подземный запах. Нырнул в пестроту развешенных китайских игрушек, скользнул мимо двух узбеков, разливавших чай из цветастого чайника, и попал в туннель, выложенный красноватым камнем старинной кладки. Покружив в темноте, очутился в огромном пространстве, залитом голубоватым светом осенней луны.

Не было огромного пространства и осенней луны. Молодая женщина, поражённая обилием нарядов, мяла ткань платьев, не умея остановиться и сделать покупку. Её глаза светились безумием. Ушац смотрел на женскую истерику, и в его опьянённой фантазии возникала иллюзия, созревала метафора, рождалась «эстетика магического конструктивизма».

Было пространство, был свет осенней луны. Пространство уходило спиралью вглубь, словно в центр земли была опрокинута Вавилонская башня. Её кольца сужались тёмной воронкой. Слышался неумолчный глухой гул, работали громадные машины, прогрызая землю. Этим пространством был ад, расположенный под рынком «Садовод».

Открытие восхитило Ушаца. Столько очарованных странников искало русский рай Беловодье и не могло найти, плутая в тундрах и таёжных дебрях. А Ушац нашел этот русский рай, который был русским адом. Он находился в подземелье под рынком «Садовод». Вход в ад обнаружил Ушац. Он был первопроходец.

– Каруэлло! – выкрикнул он внезапное слово, прилетевшее из забытого языка. Этим языком изъяснялся неведомый народ, чей пряный запах уловил Ушац. Слово было чёрное, отливало синей сталью, напоминало крик ворона. Это было приветствие всякого, в ад входящего, – Каруэлло!

Милостью Божьей ему открылась дорога. Божьей волей ему надлежало населить этот ад. И он принялся исполнять Господне веление, населяя пространство теми, кто создавал эту угрюмую, страшную, непомерную страну, где он был рождён на муки.

– Каруэлло! – он населял ад исчадиями русской истории.

На первых уступах ада, в его первом круге, он усадил основателей пяти великих русских империй. Князь Владимир Святой окунул босые стопы в каменную купель Херсонеса. Царь Иван Васильевич Грозный держал у груди икону «Церковь воинствующая». Пётр Первый играл золотым корабликом со шпиля Адмиралтейства. Иосиф Виссарионович Сталин сверкал бриллиантовой звездой Победы. Подумав, Ушац усадил подле Сталина нынешнего Президента Россия, вложив ему в руку крымскую розу.

Населив ад первыми обитателями, Ушац, ликуя, воскликнул:

– Каруэлло! – слово, как чёрный ворон, вылетело из гортани и присело на плечо Ивана Васильевича Грозного. Чистило перья стальным клювом.

Второй круг ада Ушац наполнил русскими святыми, духовными светочами ненавистной страны. То были Сергий Радонежский с десятью золотыми нимбами, подпоясанный радугой. Серафим Саровский, ласкающий медведя. Дмитрий Донской в пробитом шлеме. Александр Невский с прозрачной льдинкой чудского озера, в которой играло солнце.

– Каруэлло! – ликуя, прокричал Ушац, уготовив русским святым вместо райских садов адские печи. Каркающее чёрное слово село на плечо Серафима Саровского и превратилось в белого голубя.

В третьем кольце ада Ушац поместил русских полководцев. Князь Святослав держал в руках собственный череп, из которого печенеги пили хмельную брагу. Александр Васильевич Суворов чистил наждачной бумагой исмаильский штык. Михаил Илларионович Кутузов вертел в руках табакерку Наполеона, найденную атаманом Платовым у Березины. Георгий Константинович Жуков держал на коленях смоленскую девочку, которую вынес из горящей избы. Все четверо дружелюбно беседовали. Князь Святослав дал посмотреть Георгию Константиновичу Жукову свой череп. Жуков осмотрел, покачал головой и вернул.

В четвертом обруче ада нашли своё место русские герои. Зоя Космодемьянская была в белом подвенечном платье, с обручальным кольцом и держала в руках портрет жениха, которым был Иосиф Виссарионович Сталин. Александр Матросов в пробитой шинели собрал в ладонь все немецкие пули, которые выпали из его груди. Генерал Карбышев был в белом парадном френче, с золотой звездой героя. Евгений Родионов держал в руках виноградную кисть, и у него на груди сидела бабочка.

В пятый круг ада Ушац поместил русских писателей. Их всех прочитал Ушац и в каждом находил явные и тайные оскорбления. Их настойчивое воспевание русской природы, превознесение русской души, прославление русской истории сделало их неприемлемыми. Им надлежало сгореть. Сожжению подлежали Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой. Пушкин пил кубок с пуншем. Гоголь ел сочный арбуз из Диканьки. Толстой латал свою холщовую рубаху. Достоевский отирал заплаканное лицо и держал свечу.

– Каруэлло! – воскликнул Ушац каркающее слово, залетевшее в гортань из таинственного языка. Это было второе слово исчезнувшего народа. Первым было слово «Берлей», явленное в Петербурге, когда Ушац мчался по городу, гонимый золотым исполином. Теперь он владел двумя словами умершего языка. Выкрикивая их, он заполнял остальные круги ада русскими военными, правителями, игуменами, литераторами, крестьянами, шахтёрами, лётчиками и углекопами.

– Каруэлло! – восклицал он. – Берлей!

Среди тех, кому надлежало сгореть в геенне огненной, кого поглотит адское пекло, оставались два свободных места. На них Ушац бережно усадил Ядринцева и Ирину. Они сидели рядом, плечо к плечу. У Ядринцева на коленях был берестяной танк, а Ирина вдевала в ухо золотую серьгу с изумрудным камушком. Оба были неразлучны в свой смертный час, прощались друг с другом. Ушац не торопил, не прерывал прощания. Ждал, когда оба станут метаться в раскалённой адской печи, превращаясь в бесцветный пепел.

– Берлей Каруэлло! – крикнул Ушац, складывая оба слова в короткую фразу. Он взывал к неведомому народу, чтобы тот объявился. На зов откликнулась тень. Она появилась из центра ада, где чавкала, рычала, лязгала стальными зубьями ужасная машина, прорубаясь к пылающей земной сердцевине. Тень принадлежала смотрителю ада и явилась Ушацу, чтобы «запустить» русский ад, залить его огненной лавой.

– Берлей Каруэлло! – обратился Ушац к тени.

– Каруэлло, – ответила тень, и Ушац узнал в смотрителе ада полковника Всеволода Петровича Морковина, его шмыгающий нос, порошинки во лбу, добрые внимательные глаза сельского учителя.

– Здравствуйте, Леонид Семёнович, так вы, оказывается, «двойной агент»? Работаете на разведку врага? А знаете, как поступают в разведке с предателями? – полковник Морковин схватил Ушаца сильной рукой и толкнул под железные зубья машины. Она, чавкая, прохрустела его костями и выплюнула кровавый шмоток.

– Каруэлло! – простонал Ушац и очутился в торговых рядах рынка «Садовод». Женщина всё ещё металась среди развешенных платьев, не решаясь сделать выбор. Продавец с азиатским лицом наблюдал за её безумием.

Ушац стряхивал наваждение. Иллюзия, им созданная, оказалась губительной. Метафора была смертоносной. «Эстетика магического конструктивизма» при неосторожном с ней обращении могла убить своего создателя.

Ушац покинул павильон рынка и дышал, выветривая ядовитые испарения, рождавшие бред. Он шёл к машине, когда его окликнули.

– Хозяин, работы нету?

Он оглянулся. Его догоняли двое. Оба в поношенных куртках с капюшонами, в жёлтых картузах. Один с длинным унылым лицом и неопрятной бородкой. Другой скуластый, со шрамом и золотым зубом среди тёмных расплющенных губ.

– Работы нет, хозяин?

– А что умеете? – Ушац не знал, отчего отозвался на отклик. Нужды в работниках не было. Но разбойное, порочное, лихое было в скуластом лице, в его преступном шраме и злом золотом зубе.

– Всё можем, хозяин. Ремонт делать, забор ставить, красить, клеить, кирпич класть.

– Да нет такой работы.

– Хорошо работать можем, хозяин.

– Как звать?

– Меня Сафар, – сказал златозубый, – его Шариф. Хорошо делать будем.

– Ну, дай телефон.

Ушац смотрел, как златозубый дешёвой авторучкой выводит на обрывке бумаги каракули.

– Если что, позвоню, – Ушац принял клочок и пошёл к машине. Оглянулся. Двое в жёлтых картузах смотрели ему вслед.