Стихи, сочиненные Ядринцевым, сложились в либретто. Музыка Лоскутова объяла их. Танец Ирины, как нить златошвеи, соткал драгоценный узор. Музицировали, пели, танцевали, днями, вечерами, ночами. Уставали, бессильно сникали. Казалось, их постигла неудача, музыка, танец, стихи рассыпались, глохли, отторгали друг друга. И вдруг чудесное слияние, озарение, небывалое счастье, когда исчезает отдельный творец, и случается чудо, возможное среди любящих, озарённых людей. Рок-опера «Хождение в огонь» была написана. Оставалось создать труппу, готовую её играть, и найти сцену, готовую её принять. Певцы, музыканты, танцоры, хореографы, костюмеры, режиссёры, декораторы – это стоило денег. Ядринцев стал искать меценатов, готовых, как русские купцы-старообрядцы, раскошелиться во имя служения музам.

Он разослал письма с описанием рок-оперы нескольким крупным предпринимателям, банкирам и главам корпораций. Просил о финансовой помощи. Среди богачей были известный пушной магнат Мирзоев, «рыбный король» Костоньянц, главы нефтяных и газовых компаний. Иные отмолчались. Другие вежливо устранились, объясняя отказ тем, что сюжет оперы слишком политизирован, и это может повредить репутации компании.

Наконец, один из адресатов заинтересовался предложением Ядринцева и пригласил на встречу. Миллиардер Ставков наживал состояние на покупке опустевших промышленных зданий в пору, когда шло повальное закрытие предприятий. Ставков скупал омертвелые московские заводы, продавал на металлолом ненужные станки, помещения сдавал в аренду студиям, редакциям, ателье, галереям. Ставков помогал деньгами московским театрам, ставящим авангардные спектакли, слыл меценатом и ценителем искусств.

К нему и отправился в назначенное время Ядринцев.

Резиденция Феликса Феодосиевича Ставкова пряталась за Яузой, среди жилых кварталов, магазинов, аптек, светофоров, переполненных улиц, многолюдных тротуаров. Ядринцев отыскал высокие стальные ворота и глухую ограду. Его машина постояла перед воротами под испытующими глазками камер наблюдения. Невидимые глаза из стальной стены прочитали номер машины. Ворота отъехали и сомкнулись, пропустив машину. И Ядринцев оказался в ином пространстве и времени, отнятых у города. Умолкли улицы, пропали унылые дома, исчезло суетное московское простонародье, улетучились запахи бензина, дешёвых кафетериев, плохих сигарет. Это был чудесный остров из сказки «Аленький цветочек» или «Одиссеи», на который вдруг попадал утомлённый странствием путник.

Газоны, влажные после растаявшего снега, пестрели крокусами, зацветал золотой экзотический куст, каштан тянул свои ветви с громадными, фиолетовыми, как коровьи глаза, почками. Среди цветов, на зелёных газонах стояли мраморные античные статуи, пленительные нимфы, целомудренные наяды, грациозные музы. Триумфальную арку, уменьшенное подобие Троянской, украшала квадрига с царственным наездником, коим был Ставков. Всё это великолепие обозревал Ядринцев, пока два прилежных охранника оглаживали его металлоискателем, словно щётками стряхивали пылинки.

– Феликс Феодосиевич ждёт вас, Иван Степанович, – седовласый, похожий на белогвардейского генерала дворецкий провёл Ядринцева в дом.

Перед входом белокаменный лев положил на мраморный шар тяжёлую когтистую лапу. Фасад хранил благородную и трогательную красоту фабричных зданий вековой давности. Но, войдя сквозь резные с таинственной геральдикой двери, Ядринцев был ослеплён. Кругом пылало золото – жаркое, жадное, вопиющее, беспощадное. Оно заливало всё пространство от пола до потолка, струилось по стенам, стекало с неба, пылало под ногами. Золотые колонны, капители из золотых соцветий, золотые люстры, золотые ручки дверей. Касаясь их, Ядринцев смотрел на ладони, не осталась ли на них золотая пыльца. Золото ошеломляло, мучило своим негасимым светом, пьянило ядовитым свечением. Оно погружало разум в безумие, какое случается у полярников в бессонницу во время вечного дня. По замыслу устроителей, золото должно было подавить, обессилить посетителя, чтобы тот предстал перед хозяином беспомощным и безвольным. Ядринцеву казалось, его погрузили в ванну с расплавленным золотом, и он покрывается позолотой, становится золотым Буддой.

– Феликс Феодосиевич хочет, чтобы каждый гость, переступая порог его дома, испытывал радость, – дворецкий, заметив потрясение Ядринцева, тихо улыбался, как жрец золотого алтаря.

Они шли сквозь анфиладу комнат. У стен стояли средневековые рыцари в доспехах. Шлемы, латы, стальные рукавицы, наколенники. Казалось, выстроилось войско, готовое к крестовому походу. Ядринцев слышал покашливание рыцарей, дыхание скрытых доспехами легких.

– Феликс Феодосиевич каждый год отправляет знатоков на аукционы Европы выкупать средневековые древности, – пояснял дворецкий, будучи хранителем этих древностей.

Вдоль стен тянулись полки, похожие на прилавки. На них теснились покупки, добытые в тех же экспедициях по европейским аукционам.

Множество мечей, сабли, кинжалы, кастеты, наконечники копий. Пистолеты с курками и полками для пороха, ружья, мушкеты – арсеналы исчезнувших армий. Чаши, сосуды, кубки, вазы, кувшины, блюда. Множество бюстов Наполеона, Фридриха Великого, Бисмарка. Добыча массовых скупок, когда оптом сметалась вся рухлядь, наполнявшая лавки старьёвщиков, магазинчики для легковерных туристов, охотно покупающих средневековый доспех, склёпанный в мастерской по соседству.

Ядринцев не понимал цель этих закупок этого множества подделок, разгружавших завалы европейских блошиных рынков, где ловкие торговцы сбывали мнимые древности русскому богачу-простофиле.

– Феликс Феодосиевич распорядился показать вам, Иван Степанович, камнехранилище. Это наш Алмазный фонд. Открываем для самых именитых гостей, – произнёс дворецкий голосом, каким объявляют о высочайшем награждении.

Камнехранилище являло собой золотую молельню с золотыми алтарями. На алтарях, на малиновом бархате, лежали камни. Так лежат драгоценные реликвии и святыни в усыпальницах и подземных храмах. Дворецкий благоговейно и полушёпотом посвящал Ядринцева в тайну:

– Это священные камни. Феликс Феодосиевич удаляется в камнехранилище и проводит часы в одиночестве. Здесь он принимает самые ответственные решения, и они всегда безошибочны.

Ядринцев рассматривал святыни. То был камень из пирамиды Хеопса, мрамор из Парфенона, ломоть песчаника из Вавилона, гранитный осколок Кёльнского собора, кирпич из Колизея, ракушечник Вестминстерского аббатства. Все камни были подсвечены, казались метеоритами, принесёнными из Вселенной. Это были мощи великих каменных покойников.

Ядринцев воображал, как сюда является владелец дворца, созерцает священные каменья, впивает исходящую от них таинственную силу истории. Овладевает ею, становится владыкой мира, властелином, принимающим под свою длань царства. Из золотой молельни следит за ходом истории, движением армий, полётом эскадрилий. И те, кто верит в мировое правительство, ищет место его обитания, пусть проникнет в эту потаённую молельню и прикоснётся губами к пирамиде Хеопса, падёт на ступени Пергамского алтаря.

Одурманенный золотом, облучённый священными каменьями, Ядринцев предстал перед Феликсом Феодосиевичем Ставковым.

Это был щекастый господин с широкой розовой лысиной, сочными губами и выпуклыми глазами, голубевшими среди белых ресниц. На нём была просторная домашняя блуза, белоснежная рубаха, открывающая шею с кулоном на толстой золотой цепочке. Он протянул Ядринцеву сдобную руку, не для пожатия, а для того, чтобы Ядринцев мог рассмотреть его красивые удлинённые ногти, золотой перстень с чёрным камнем, взятым из саркофага ацтекского царя.

– Вас удивляет обилие золота в моём доме? – голос у Ставкова был вкусный, аппетитный, как соус или душистая подлива. Такой голос бывает у человека, насыщенного земными желаниями.

– Это «золото Рейна»? – мягко поинтересовался Ядринцев.

– Это «золото партии»! – захохотал Ставков, и смех его был полон земных удач и удовольствий. – Я познакомился с вашим предложением. Меня оно заинтересовало. Мы рассмотрим его. Но прежде я приглашаю вас принять участие в обсуждении спектакля, в который я вложил деньги. У меня главный режиссер Боголобов. Он покажет несколько сцен в моём домашнем театре. Я решу вопрос дальнейшего финансирования.

Ставков, покачивая полным телом, увлёк за собой Ядринцева. Пройдя несколько комнат, купаясь в золоте, они оказались в небольшом театральном зале с деревянной сценой, рядами кресел, кулисами, за которыми угадывалось движение. Из кресла навстречу проворно поднялся господин, похожий на птенца большой птицы. Костяной нос, голая шея, пух на голове. Он открывал рот, как птенец открывает клюв, встречая отца-кормильца, принёсшего в гнездо червяка.

– Филипп Александрович Боголобов, – представился он Ядринцеву, слегка подпрыгнув, как птенец, не умеющий летать.

Ядринцев слышал это имя. Оно звучало среди модных художников, поэтов и музыкантов. В этой среде кружился и Ушац.

– Пусть Филипп Александрович продолжит размышления о русском искусстве, – Ставков погрузился в кресло, приглашая сесть Ядринцева и Боголобова поодаль от себя. – Спектакль Филиппа Александровича построен согласно его теориям.

– Видите ли, русское искусство является зашифрованным, не раскрытым. Мы не сумели прочитать послание, направленное нам русскими классиками. Мы скользим по поверхности, не в силах заглянуть вглубь, прочитать послание. Я открыл метод, позволяющий «расчехлить» русское искусство, рассечь чехол и явить подлинный замысел творцов. Мой метод «расчехления» соперничает с методом Леонида Семёновича Ушаца, исповедующего «эстетику магического конструктивизма». При внешнем сходстве, это две совершенно разные школы, уверяю вас! – Боголобов прижал руку к груди, ибо говорил от сердца. Боялся, что Ставков, покровитель искусств, отдаст предпочтение «эстетике магического конструктивизма», отринет теорию «расчехления».

– Полагаю, нам следует перейти от теории к её практическому воплощению. Покажите нам сцены из вашего спектакля. Кажется, он называется «Крик истории»?

– Нет, нет! Не крик, а шёпот! «Шёпот истории»!

– Ну, что ж, пошепчемся! – радуясь остроте, усмехнулся Ставков.

В зале померк свет, озарилась сцена, появились актёры. И весь следующий час Ядринцев созерцал действо, которое сопровождалось пояснениями Боголобова.

Пьеса была об отношениях двух русских поэтов Сергея Есенина и Владимира Маяковского, а также их возлюбленных Исидоры Дункан и Лили Брик. Есенин был деревенский гуляка-скандалист с пшеничным чубом, в косоворотке и яловых сапогах. Он «окал», хватал гармонь, разворачивая красные меха, пил стаканами первач и матерился. Маяковский носил непомерной ширины брюки, маузер у пояса, чистил одёжной щёткой яркий, канареечного цвета пиджак, стоя перед портретом Ленина, что означало «себя под Лениным чистить».

– Две фундаментальные особенности русской духовности. Крестьянская почва, склонная к бунту. И государственный инстинкт, рождающий имперскую диктатуру, – пояснял Боголобов, говоря громко, сквозь рёв гармони и лязг «товарища маузера».

Вокруг Есенина увивалась Исидора, с голубой сединой, открытой грудью. Танцевала воздушный танец, свивая над Есениным фиолетовый шёлковый шарф. Есенин то и дело её отгонял, награждал тумаками. Подле Маяковского семенила маленькая, как рыжая обезьянка, Лиля Брик. Садилась на плечо поэта, ковыряла тонким пальчиком в его ухе, выкусывала блоху из его волос. Маяковский стряхивал её с плеча, но Лиля ловко, цепко карабкалась и усаживалась на плече поэта.

– Возлюбленные обоих поэтов были лесбиянки, любили в поэтах не мужчин, а их славу. Когда познакомились, порвали с поэтами и жили нежной любовной парой, – Боголобов пояснял, почему Лиля Брик и Исидора Дункан то и дело оставляли своих возлюбленных и целовались у них за спиной.

– Увы, такими были Наталья Гончарова и Софья Андреевна Толстая, – печально улыбнулся Боголобов. Сцены его спектакля подтверждали эти печальные истины.

Маяковский и Есенин были соперники в поэзии, встречались на творческих вечерах. Их состязания превращались в драки. На сцене происходила жестокая драка. Маяковский и Есенин владели боевыми искусствами. Наносили друг другу удары ногами, делали удушения, работали кулаками, сдирали один с другого одежды. И тогда обнажались их голые, покрытые татуировками торсы. Есенина украшали символы неоязычников – руны, кресты, свастики, коловраты. Маяковского пятнали тюремные наколки, – якоря на руках и ногах, профили Ленина и Сталина на груди у сердца, имя «Лиля» внизу живота, у паха.

Оба поэта обнаружили измену подруг и повесились. Они качались рядом в петлях, голые, покрытые наколками. Исидора Дункан, вся в бриллиантовых пирсингах, раскачивала висящее тело Маяковского. Лиля Брик баюкала мёртвого Есенина. Всё происходило под звуки «Марша авиаторов». «Всё выше, и выше, и выше». Тела поэтов медленно возносились и исчезали.

Актёры покинули сцену. В зале загорелся свет.

– Ну, как, Феликс Феодосиевич? – Боголобов, привыкший к успеху, ждал похвалы. – Мне кажется, это достойно вашего щедрого финансирования.

Ставков молчал, жевал губу, обдумывая ответ. Ядринцев был знаком с «культурой расчехления», когда оскверняются драгоценные русскому сознанию образы, подвергаются поруганию святыни. Вопль страдания, нестерпимая боль оскорблённой души есть желанный результат художественного действа. Ядринцев полагал, что культура во все века запечатывает зло, не пускает в человека, отодвигает зло от сердца, низводит в преисподнюю, откуда в мир вышла тьма. Культура навешивает сургучные печати на сундук, куда прячется зло. «Культура расчехления» срывает сургучные печати. Тысячи демонов вырываются из распечатанного сундука. В этом домашнем театре только что кружили демоны. Режиссёр, похожий на птенца неведомой птицы, вот-вот отрастит перепончатые крылья и будет реять в русском небе.

Так думал Ядринцев, гася ожог, полученные при сожжении двух любимых поэтов.

– Что я вам скажу, любезный Филипп Александрович, – Ставков покачивал головой, словно был полон раздумий, – Вы подтверждаете славу самого одарённого режиссера наших дней. Я рад, что был вам полезен. Но обстоятельства изменились. Россия воюет. Как говорится, враг у ворот, – Ставков развел руками, показывая, что бессилен перед обстоятельствами. – Я хочу стать сенатором от губернии с самым лучшим в России губернским театром. Мне нужна репутация «театрального человека». Я хотел, чтобы моё имя стояло рядом с вашим на афише спектакля. Но сегодня такой спектакль не пройдёт. Его назовут «русофобским», а вас и меня – «русофобами». Я никогда не стану сенатором. Поймите меня правильно, Филипп Александрович, я не смогу финансировать ваш спектакль.

– Но почему? – возопил режиссёр. – Зачем прислушиваться к мракобесам? Они готовы запретить всякое живое слово! Ведь вы прогрессивный человек, Феликс Феодосиевич! Вы новатор!

– Я бизнесмен, Филипп Александрович. Я не хочу, чтобы рухнул мой бизнес и захлебнулась моя карьера. Многие из ваших единомышленников уехали за границу. Подозреваю, что, в конце концов, и вам придётся уехать.

– Но эти времена не вечны. Россия одумается, и те, кто вчера уехал, завтра вернутся, и Россия будет каяться перед ними, как она каялась перед Солженицыным.

– Вот тогда покаюсь и я. Напомню, что финансировал этот великий, запрещённый мракобесами спектакль.

– Но тогда будет поздно, Феликс Феодосиевич! Найдутся другие спонсоры!

– Я вам всё сказал, Филипп Александрович. Дорожу знакомством с великим режиссером. Но сейчас прошу меня извинить. У меня деловая встреча, – Ставков кивнул на Ядринцева и, не подавая руки Боголобову, пошёл из театрального зала. Ядринцев следом.

Он видел, как мелкими птичьими скачками устремился за ними Боголобов, но отстал – с костяным заострённым носом и ненавидящими глазами. Они перешли в кабинет, обставленный строго, без золотых излишеств. Здесь рождались идеи, превращавшие закопчённые корпуса утомлённых заводов в золотые чертоги, а станки с программным управлением в поддельных клёпаных рыцарей. Прелестная, с угадывающими глазами секретарша принесла кофе и вазочку с восточными сладостями.

– Ох уж эти мне либералы! – Ставков мотнул головой на дверь, за которой остался птенец с костяным клювом и голой шеей. – Уезжают из России? Скатертью дорога! Будь моя воля, всех метлой железной! У русских, слава богу, есть свои бизнесмены, режиссёры, композиторы. А эти только и ищут, где бы нагадить. Изобразить русского человека придурком или пьяницей. Разве такое можно показывать? – Ставков сердито мотнул головой на дверь, за которой остались висельники Есенин и Маяковский, лесбиянки Лиля Брик и Исидора Дункан. Он ждал, что Ядринцев присоединится к его осуждениям. Но Ядринцев пил сладкий ароматный кофе, грыз восточный орешек.

– Теперь к нашим делам. Замысел интересен. Мне понравилось. Ещё нет произведений об этой войне, и ваше, быть может, первое. Поздравляю. Но вы понимаете, как я рискую! Эту войну принимают далеко не все. Не все поддерживают нашего Президента. Столько затаённых либералов в культуре, прессе, даже в Администрации Президента. А что, если завтра война прекратится? Если на военную тему наложат табу? Если Америка снова станет нам другом? А всех, кто связан с войной, объявят мракобесами? И меня. А я хочу идти во власть. Хочу стать сенатором. Русские люди должны заняться созиданием. Мой опыт, мой статус, мои деньги помогут русскому созиданию. Вы согласны, что, помогая вам, я многим рискую? – Ставков умолк. Из белых ресниц смотрели выпуклые голубые глаза. Ядринцев грыз орешек, делал маленькие глотки кофе.

– Что я вам скажу, – Ставков не дождался ответа. – Я собираюсь стать сенатором. В губернии я заявил себя театралом. Мы поставим вашу оперу на сцене городского театра. Мы объедем с оперой все районы губернии. Я буду сопровождать вас. Вернее, вы меня. Пусть губернатор, элиты, Администрация Президента знают, что Ставков патриот, участвует в создании оперы, прославляет русского солдата. В звуках оперы слышится победная поступь России. Я готов финансировать вашу оперу при условии, что вы сделаете меня соавтором либретто. Я в молодости писал стихи. Пусть моё имя стоит на афише рядом с вашим.

Ставков сидел в кресле в домашней блузе, с почтенной залысиной, благодушным лицом уездного помещика. Его голубые глаза казались наивными, и лишь иногда в них мелькала пронзительная стальная искра. Ядринцев не возмущался его предложением. Он хотел понять неутолённую страсть Ставкова. Тот скупал скелеты мёртвых заводов и на их костях построил золотое царство, наполнил его фальшивками европейских блошиных рынков. Он купил у плутоватых торговцев «священные камни» и грезил мировым владычеством. Теперь он скупал театралов, чтобы стать сенатором в русском губернском городе. Ядринцев хотел угадать, является ли всё это безобидной пустотой, или пустота может наполниться кровью.

– Как вам моё предложение?

– Оно требует осмысления. Дайте мне несколько дней.

– Мне кажется, мы с вами сработаемся.

Ставков проводил Ядринцева до дверей кабинета. Ядринцев, миновав золочёные залы с пистолетами и алебардами, вышел сквозь триумфальную арку к машине. Покинул усадьбу, чтобы больше никогда не вернуться.