«Женщина с флагом», – с этим названием снимок Илоны Меркель, обмотанной украинским флагом, на главном канале российского телевидения, облетел мир, побывал во множестве социальных сетей. Был высоко оценён Артуром Витальевичем Наседкиным, который по «каналу связи», через маркетолога Анну Павловну, поблагодарил Ушаца.

– Как вам это удалось, Леонид Семёнович? – сострадала Илоне Меркель Анна Павловна. – Ведь она рисковала жизнью.

– Она патриот Украины, – Ушац видел, как шевелится грудь Анны Павловны, словно она под блузкой прячет двух щенков.

– Вы её обольстили, Леонид Семёнович.

– Разведчик владеет искусством обольщения.

– Не могли бы мы видеться чаще?

– Мы нелегалы. Будем пользоваться шифром.

– «Бог с ястребиным клювом» значит: «Иду к вам в гости!»

– А «бог с пёсьей головой» значит: «Явка провалена».

Так, объясняясь иероглифами, Ушац уклонился от свидания с Анной Павловной. Ему было не до ласк. Наслаждение, сладкое, как отрава, питало его. Он был канатоходец, идущий меж двух небоскрёбов, «агент двух разведок», воюющих между собой, и для каждой он был герой и предатель. Жить героем и предателем было сладко. Раздвоение личности создавало духовное напряжение, питавшее искусство. Он видел мир глазами стрекозы, в которых рождалось множество миров. И в каждом находился свой Ушац, отличный от всех прочих, полная их противоположность. Противоположностью Ушацу-мужчине была Ушац-женщина. На диалектическом единстве и борьбе зиждилась «эстетика магического конструктивизма».

Ушац закрыл глаза, провёл ладонью по груди, животу, лобку и понял, что он женщина. Он вошёл в ванную, разделся и встал перед зеркалом, желая убедиться в этом. Из зеркала, из серебряной глубины, смотрела обнажённая женщина. Она была прекрасна. Чудесные плечи, восхитительная грудь, пленительные бёдра. Всё дышало, струилось, влекло. Женщина была Ириной. Она не ускользала, не убегала, не гнала его. Она была его отражением. Ушац потянулся к зеркалу. Его губы и губы Ирины сближались. Он поцеловал её, хотел захватить её влажные желанные губы в свои, чтобы пить, мять, не отпускать, сладко сходить с ума. Хотел обнять любимые груди, прижаться лицом к её животу. Ушац плющил свои губы о зеркало. Оно не пускало, он пробивался вглубь, хватал близкое обожаемое тело. Зеркало отталкивало, а он бился, кричал, колотил кулаком, изрекал площадную брань, пока мучительное, как чёрный мёд, наслаждение не вырвалось из него, забрызгало отражение. Ушац сполз на кафельный пол ванной и замерзал, прилипнув к плиткам.

С художницей Вероникой Лядовой Ушац повидался в уютном кафе на Полянке. При дверях висел бубенец. С неистовой радостью встречал посетителя. Когда тот покидал кафе, столь же неистово радовался его уходу. Ушац помнил несчастное лицо Лядовой на вечеринке у Костоньянца. Рыбий магнат черпал деревянной ложкой чёрную икру из бадьи, совал ложку в рот Лядовой, та давилась, отворачивалась, но зверская лапа, сжимавшая черпак, находила её рот, вталкивала икру, марала лицо, платье. Лядова, несчастная, умоляла заступиться, но кругом хохотали.

Она была выдающаяся художница, рисовала граффити, и её работы были известны в Европе. Она разрисовала «масками смерти» ограду детского приюта в Голландии, нарисовала младенца на проезжей части в Глазго, что привело к часовым пробкам, ибо водители боялись наехать колесами на ребёнка. В России Лядова разукрашивала стены брошенных производственных зданий, ржавые водонапорные башни, а однажды нарисовала огромный огурец на стене церкви. Её едва отстояли от преследования властей, обвинивших её в святотатстве. Только после показания священника, пояснившего, что в христианской символике огурец означает благочестие, Лядову отпустили.

Она носила короткую стрижку с голыми висками, ходила в брюках, была худа, страдала неизлечимой, снедавшей её болезнью, оставаясь подвижной, неуёмно рисовала чудовищные личины на стенах заброшенных зданий.

– Вероничка, хорошо выглядишь! – Ушац лживо скользнул по её серым яминам щёк, дырам глазниц, в которых чернели тревожные больные глаза.

– Зачем звал? – Лядова торопилась туда, где на лысой стене оставалась недописанная босхианская голова.

– Этот павиан Костоньянц со своей икрой! Мерзавец! Следовало нахлобучить бадью на его тупую башку!

– Зачем звал? – Лядова посмотрела на Ушаца гадливо с высоты своей смертельной болезни. – Спешу.

– Вероничка, у меня есть проект, грандиозный, небывалый! Только для тебя! Только тебе!

– Твои проекты, как перхоть. Их быстро сдувает.

– Этот не сдует, Вероничка, этот не сдует. Монументальный, на все века!

– Что за проект?

– Есть стена, удивительная! Бетонная, чистая, как скатерть. Ни одного мазка! Ни одного мазилы! Только ты!

– Я не мазила.

– Нет, нет, ты великий художник! Европейский, мировой! Твой огурец на храме, он бесподобный! Он преподобный! – Ушац засмеялся икающим смехом, и ему вторил висящий над дверью бубенец.

– Говори про стену.

– Она для тебя. Для твоей бесподобной живописи. Хожу вдоль стены и думаю: «Только Лядова! Только Вероничка!»

– Что хочешь?

– Нарисуй на стене картину. Ну, напыли. Ну, напудри, из спрея, как ты умеешь.

– Что за картина?

– Украинец, красавец, русые волосы, голубые глаза, в вышиванке. Ну, там цветы, ягоды. В одной руке держит украинский флаг, голубое, жёлтое. В другой руке трезубец. И надпись: «Слава Украине!»

– Не моя тема.

– Твоя, твоя, Вероничка! Мировая известность! На всех обложках! Во всех журналах! Мировые издания! Берлинская стена, где Брежнев целуется с Хонеккером. Это круче! Все прибегут. На кусочки разберут, на камушки, на крупицы. Историческая работа, сильнее, чем «Крик» Мунка, чем «Герника» Пикассо. Соглашайся!

– Я вне политики.

– Война, отвратительная. Гибнут украинские дети. Ты не можешь нарисовать младенца на пути русских танков. Так нарисуй трезубец! Все испугались, затаились, убежали из России. Но кто-то остался. Я остался. Ты осталась. Заветы Сахарова, Сергея Адамовича Ковалёва. На русские бомбы мы ответим твоими граффити!

– Я очень больна. Мне не под силу. Я скоро умру.

– Но умрёшь, как герой! Войдёшь в историю искусств, как герой. Твой последний вздох, твой последний стон. Смертию смерть поправ! Это будет великая картина!

– Что мне Украина? Столько кругом мерзости!

– Это будет удар по мерзости! По гадости, пошлости, свинству! Это будет удар по мерзавцу Костоньянцу! Он думает, что может глумиться над художником! Над великим художником! Твоё граффити будет ударом в мерзкую харю Костоньянца, и он полетит ко всем чертям со своей чёрной икрой! Мы насадим его на трезубец, как насаживают на острогу рыбу!

– Согласна. Покажи стену.

Стена проходила вдоль железной дороги на выезде из Москвы. К полотну от стены спускался отвесный склон, за стеной тянулись гаражи. Ушац показал Лядовой стену, вдоль которой проносились электрички и поезда дальнего следования, и пассажиры из окон могли созерцать творение Лядовой. Показ стены состоялся днём при ярком солнце. Роспись предполагалось нанести на стену ночью.

В темноте, когда промзону освещали редкие злые огни, Ушац привёз Лядову к железной дороге. На ней была телогрейка и ватные штаны, шапка-ушанка, а за спиной тугой рюкзачок с флаконами разноцветного спрея. Тут же был термос с горячим чаем. Машина подошла к гаражам, отвратительным, бетонным стойлам с навесными замками. За гаражами тянулась стена. Время от времени грохотали электрички, в проломе стены мелькали частые вспышки вагонов.

– Ну, Вероничка, с Богом! Через два часа за тобой приеду. Вероника, значит, Ника, Победа. Ты Ника, Победа! – Ушац высадил Лядову и укатил. Пил кофе в позднем кафе, думая, как утром увидит на стене трезубец, вышиванку и сделает фотографии для Артура Витальевича Наседкина, а тот перебросит снимок по всем социальным сетям.

Лядова просунулась в пролом стены и вышла по другую сторону, на узкую снежную кромку между стеной и откосом. Железная колея отливала внизу синевой. Пролетала электричка своим громом, звоном и ветром едва не сдула её. Лядова прижалась к стене, чувствуя сквозь ватник ледяной холод бетона. «Стена, стенушка!» – молила она, чтобы стена её не отринула.

Лядова прошлась вдоль и выбрала для работы два бетонных квадрата, мучнистых, серых. Когда пролетала электричка, бетонные квадраты вспыхивали, как белоснежная скатерть.

Лядова закрепилась на кромке, распустила рюкзачок, надела перчатки и извлекла несколько баллончиков спрея. Поднялась и опустилась на носках, как гимнастка, напрягла плечи. Чувствуя трепет наполненного газом баллончика, провела на стене жирную чёрную линию. Линия была твёрдой, безупречной. Лядова уверовала в силу, точность руки, не сломленной болезнью. Испытала наслаждение от любимой работы.

«Стена, стеночка!» – благодарила бетонную стену за то, что подпустила к себе, наградила радостью любимого дела. Она очертила контур лица, нарисовала черным нос, глаза, губы, от плеча повела вытянутую руку и в кулак вложила древко трезубца. Вывела размашистую надпись: «Слава Украине». Завершая надпись, она потянулась, поскользнулась и стала падать вниз под откос, где мчалась безумная электричка, искря колёсами. Лядова повисла на склоне. Электричка жутко звенела, свирепый фотограф делал кадры, снимая повисшую Лядову. Она забралась обратно на кромку, молитвенно благодаря стену за спасение. «Стена, стеночка, спасибо, милая!»

К ней вернулась немощь. Лядова вспомнила, как в детстве рисовала подарок маме – алый мак. Мазки были сочные, влажные, благоухающие. Глаз ликовал. Цветок был мамой, её чудесным любимым лицом, и она каракулями написала: «Мама».

Лядова поборола немощь, достала баллончик с жёлтым спреем и шипящей струёй нарисовала украинцу пшеничные волосы, окрасила в жёлтое острия трезубца и в надписи слово «Слава».

Она устала. Уже не могла, как прежде, работать часами, испытывая наслаждение от работы, которая питала её бодростью, неутомимой энергией. Теперь она изнемогла, прислонилась к стене и просила вернуть ей силы: «Стена, стеночка!».

Она вспомнила лицо мужа, которое рисовала на озере среди негасимых карельских зорь, и он сидел перед керосиновой лампой, и лампа была золотой, и лицо его золотое, и по озеру пролегла золотая дорога.

Лядова достала баллончик с синей краской и вывела глаза украинцу, древко трезубца, слово «Украине». Она вспомнила, как несла из родильного дома своего новорождённого сына, в кружевах чуть виднелось розовое личико, крохотные губки и две ноздринки. А в ней такое умиление, такое счастье, вера в уготованную им всем благодать.

Ей вдруг показалось, что её обнаружили, обступают вооружённые люди, готовы схватить. Полыхают выстрелы, загораются жуткие прожектора. Чудовищный бронепоезд мчался, открыв по ней огонь из всех орудий и башен. Она припадала к стене, умоляя защитить. «Стена, стеночка, заслони!»

Она извлекала флаконы с красным, коричневым, серебряным, золотым. Наносила цветочный узор на вышиванку, ягоды, листья, цветы. Она замёрзла. Достала термос и выпила чай. На время согрелась, но быстро остыла, окоченела. Она чувствовала, что умирает, в ней исчезало дыхание. Она опускалась на снег. Мимо мчалось ревущее, с ненавидящими золотыми глазами чудовище, и это была её смерть. Хватала её когтями, а она упиралась, цеплялась за стену. «Стена, стеночка!» Она рисовала румяные уста, розовые щеки, коричневый, сжимавший древко кулак. Она не понимала, что рисует, зачем кулак, зачем трезубец, зачем крикливая надпись вместо той милой, над волшебным цветком. Внизу грохотало. По путям шёл жуткий великан, черпал из бадьи чёрную икру, совал ей в рот. Она задыхалась, хрипела. Икра залипала в горле, в носу, в глазах. Всё было в чёрной икре, и стена, и город, и небо, и звёзды, и алый мак, и мама, умершая от страшной болезни, и она на стенах остывших фабрик и ржавых водонапорных башен рисовала её изуродованное болезнью лицо, а на асфальте городов рисовала своего мёртвого ребенка, умоляя водителей не давить его тельце.

Лядова кинула на снег израсходованные флакончики, опустилась, притулившись к стене.

Утром, когда солнце осветило стену, пассажиры поездов и электричек видели бетонную стену с украинским трезубцем и надписью: «Слава Украине», и под ними скрюченную мёртвую женщину, похожую на замёрзшего зверька.