Ирина слышала Президента, известившего о начале войны. Ей показалось, что в дом просунулась труба и вдула огонь. Дом загорелся, и надо бежать за водой, заливать горящие шторы, паркет, книжный шкаф, охваченного огнём Ядринцева и свою ночную рубашку, что горела, жгла спину и грудь.

Ирина знала: она привела в дом огонь, привела войну. Она приводит за собой несчастья. В её судьбе неизвестно когда случился малый разрыв, судьба разомкнулась и впустила в себя несчастье. И теперь оно не оставляет её. Тянется плотоядными губами насильников, касается ловкими, в резиновых перчатках, руками Тимура Муратовича, жжёт просунутой в дом трубой. Она принесла войну, и теперь будут гореть города, жутко реветь убивающие машины, множиться калеки и погорельцы. И надо прервать свою жизнь, через которую в мир льётся несчастье.

Невская прорубь с золотой секирой её не взяла. Но возьмёт под свои колёса летящая электричка, примет гулкая глубина лестничного проёма. Ирина мучилась, слушая телефонные разговоры Ядринцева. «Нам нужно новое русское искусство! Искусство „поля боя”!» «Эту либеральную слякоть просушить огнемётом!» «Ты пиши свои поэмы на броне крупнокалиберным пулемётом!» Ирина не понимала суть разговоров, чувствовала огромную забушевавшую бурю.

К вечеру отгрохотали звонки, Ядринцев сидел у компьютера. На экране под его пальцами возникали разноцветные линии, волнистые синусоиды, тугие спирали, изысканные параболы. Ядринцев их искусно сплетал, превращал в круги, эллипсы, треугольники. Из них рождались сферы, кубы, пирамиды. Ядринцев строил неведомый город, похожий на кристалл, с хрустальными башнями, дворцами и храмами. Ирина видела, как он улыбается, увлечённый строительством космического города. Он жил там – среди небесных светил. Ирина хотела оказаться в сказочном городе, но вход был заказан. Хрустальный город её не пускал, страшился тьмы. Она приведёт тьму, и всё исчезнет.

– Он говорил так спокойно, буднично. Но ведь это война! Кровь, бабий вой, обрубки рук и ног. Зачем нам это? – Ирина хотела укрыться от беспощадных слов Президента, истолковать их иначе, найти им вразумительное толкование, на которое способен Ядринцев с его светлым творчеством. Он сотворял хрустальный город. Она хотела закрыться в городе, который он строил для них обоих.

– Да не война, не война! Ну, конечно, стрельба, и потери, и дыры в стенах. Но это скоро закончится. Они не будут стрелять. Они наши братья. Киев, Харьков, Чернигов. Ну, повздорили, пошумели. Содвинем столы. Они нам свои казачьи, мы им наши величальные. Приложимся к одной иконе и заживём, как братья.

Ирина видела, что Ядринцев хочет её утешить, увести от дурных предчувствий, грозивших помрачением. Он обращается с ней, как с больной. Его слова падали, как капли успокоительного в стеклянную рюмочку.

– Зачем же тогда война, если братья? Можно по-братски, по-божески. Зачем убивать?

– Были злодеи, страшные. Они разрубили народ топорами, по костям, по хрящам. Мы у своих злодеев выбили из рук топоры. Теперь выбьем у тех. Это не война, понимаешь? Выбиваем из рук топоры.

Ирине казалось, Ядринцев скрывал от неё ужасную правду. Подбирал слова, умягчал голос, смотрел ободряющим взглядом. Но правда угадывалась в подборе слов – «топоры», «хрящи», «кости». Чудился эшафот.

– Будут разрушенья, бомбы, пожары, – она тосковала. Ей были недостаточны его уверения, – Тверская, такая прекрасная, люстры, бриллианты, витрины. Но всё погаснет, тьма! Чёрная, как туннель, и людей никого, и витрины заколочены, и на окнах перекрестья из газетной бумаги.

– Не будет тьмы, не будет кошмаров! Россия очнулась, сбросила иго. Мы в наступлении! Встали из окопа!

Ирина не понимала, какое иго, какой окоп. Слова таили в себе беду. Его бодрый голос был обманом.

– Я всему виной. Тьма от меня. Где я, там тьма. Война от меня. Меня надо умертвить. В древних племенах убивали тех, кто приносил тьму.

– Ты приносишь свет. Ты мой свет. Нет никакой войны. Мы поедем в Киев и обвенчаемся в Святой Софии. Там золотая Богоматерь. Она растворила объятья. Она нас обнимет и прижмёт к сердцу.

Он поцеловал её в плечо и вернулся к столу. Заструились на экране цветные линии, появлялись дворцы и башни. Он строил сказочный город.

Но… не достроил, закрыл компьютер и ушёл читать лекцию о красоте авиационного крыла, о совершенстве ракетного двигателя, прекрасного, как античная скульптура. Ирина осталась одна в доме, где витали лёгкие хлопья пепла, умолкшие слова Президента. Она не могла побудить Президента взять слова обратно, не могла заслонить собой изрыгающую пламя трубу, не могла остановить полки, укротить ярость командиров, стереть с белого снега первые красные пятна. Она была немощна, одинока, с изрезанным нутром. Её причитаний никто не услышит, на её мольбы никто не откликнется. Единственное, что ей было по силам и в чём ей не было равных – это танец.

Танцуя, она выйдет навстречу полкам, и война отхлынет.

Ирина прошла босиком по паркету, щупая пальцами пол, проверяя его упругость и плотность. Поднялась на мыски, слыша, как натянулись в ней струны, и по ним пробежала певучая волна. Воздела руки, ожидая, когда они заструятся, заплещут. Пальцы ног чувствовали земную опору, а темя ловило излучение свыше. Из неба к земле сквозь её тело проходила сверкающая ось, и она повернулась вокруг оси, ускоряя вращение плеснувшими руками. Взлетела и мгновение висела на серебряных нитях.

Вспорхнула и полетела. Она летала по комнате, и в полёте чертила волнистые синусоиды, тугие спирали, волшебные параболы. Она их сплетала, сотворяла сказочные сферы, пирамиды, цилиндры. Она танцевала, и там, где её стопа касалась земли, вставала хрустальная башня, дивный дворец, небывалый храм. Она строила город, похожий на прозрачный кристалл. На город надвигались полки, мчались стреляющие самолёты, ползли клыкастые танки. Она танцевала перед полками, заслоняя город плеском рук. Развешивала над городом голубые покровы. Самолёты не находили город, разворачивались и улетали на аэродромы. Она не пускала тьму, отворачивала войну. Войска не находили город, удалялись в поля, оставляя в снегах мутную гарь.

Ирина устала, присела, глядя, как тают в воздухе начертанные ей синусоиды, возведённые башни и храмы. И там, где недавно реяли хлопья серого пепла, теперь тихо струилась голубая дымка, покров спасённого города.

Она решила выйти из дома и купить хлеб. Хотелось услышать скрип морозного снега, вдохнуть жгучую морозную свежесть. Она надела шубку, повязала поверх беличьей шапки платок, превратившись в боярышню. Схватила сумку и спустилась на лифте. В ней впервые за горькие дни появилась весёлая бодрость. Она спасла город, спасла проспект, автомобили, бегущую по тротуарам толпу, красивый дворец с колоннами, витрину с хрустальными вазами, летящих в вечернем розовом небе ворон. Нога сквозь тёплый сапожок чувствовала упругость снега, хрустящего, как капустная кочерыжка.

Перед ней возник Ушац. Он казался вороной, отделившейся от стаи и упавшей из розового неба на тротуар проспекта. Чёрный, в распахнутой шубе, с жадными глазами.

– Вот так встреча! Иду по проспекту, забегал по делам, и вижу… Ба, моя танцовщица, моя Иринушка! Здравствуй, краса моя!

– Не подходи, оставь меня! Ты следил за мной? – Ирина искала подворотню, куда бы юркнуть, автобус, в который нырнуть.

– Ну, да, ну соврал, извини. Ну, следил. Боже, как ты похудела, побледнела! Он не кормит тебя? Морит голодом? Ты похожа на боярыню Морозову, её увозят в дровнях, чтобы уморить. В России одни изуверы морят других. Но нет, не об этом! Кончена наша размолвка, я тебя забираю.

– Отойди, забудь меня, – она чувствовала исходящую от него жаркую, жадную силу. Эта сила не раз настигала её во время побегов, ломала, возвращала в неволю.

– Ну, хорошо, виноват, виноват. Не доглядел. Моя вина. Ну, хочешь, ударь меня! Прямо в лицо кулаком, чтобы слёзы, кровь. Я заслужил. Хочешь, ударю себя сам? Убьюсь! Вот сейчас побегу и ударюсь головой об угол. Хочешь? – он оглядывался, искал угол дома, о который ударится.

– Избавь меня, уходи! – она чувствовала, как начинается колдовство, истекают из него дурманы, иссякает её воля, и она, обессиленная, усыплённая, послушно за ним пойдёт.

– Ты сядешь в мою машину, и мы уедем. Прямо сейчас, без вещей, не заходя в этот чёртов дом, – он схватил её запястья, и ей показалось, что на неё надели наручники.

– Да отстанешь, наконец? – она с болью выдрала руки из его металлических пальцев.

– Не нужны никакие вещи! Поедем по магазинам, по самым дорогим бутикам. У меня много денег, очень много. Купим тебе новую шубу, любые платья, туфли, «Гуччи», «Сен-Лоран», «Версаче». Ты не представляешь, сколько у меня денег! У нас денег!

Ирина шла быстрее, снег хрустел, Ушац хохотал своим икающим смехом. В морозном воздухе запахло муравьиным спиртом.

– Ты не представляешь! Новые времена, новая роль. Не могу сказать, только намекну. Одна очень важная птица! Очень важный павлин, очень важный петух! Но ни слова, ни слова. Наш мюзикл получил финансирование, огромное. Он востребован, его ждут. Нет, не только театры, не только сцена. Появился продюсер, великий продюсер. Но стоп, ни слова! Тайна, вселенская тайна! – он бормотал, вскрикивал, поворачивался на пятке, развевал полы чёрной шубы, словно хотел подхватить Ирину чёрными крыльями и унести туда, где в розовом небе летели вороны.

– Оставь меня, Ушац, умоляю. Если в тебе есть хоть капля благородства, капля милосердия, капля доброты, оставь меня. Я к тебе никогда не вернусь!

Ирина увидела, как зажужжали на лице Ушаца чёрные злые шмели. Губы стали сочные, малиновые. Излетавший из них пар покраснел.

– Как это: «Никогда не вернусь»? Я столько в тебя вложил – денег, труда, терпения. Ты золотая. От тебя можно отпиливать золотые кусочки и продавать, как драгметалл. Я сделал тебя танцовщицей. Я подарил тебе мечту о великом танце, о великом балете. Я не дал тебе сгинуть в выгребной яме, именуемой Россией. И теперь, когда все мои труды окупаются, ты уходишь к бездарному подмастерью? Так дела не делаются. В бизнесе так не бывает. Это называется «кинуть». Плати неустойку! Слышишь, плати неустойку!

– Ушац, скажи, сколько я стою? Сколько ты получил от Лазуритова, когда отдал меня на поругание?

– Ложь, не я! Ядринцев, он договорился с Лазуритовым, привел тебя и получил за это один миллион. Мне говорили, ровно один миллион! Он держит тебя, чтобы снова продать!

– Ты отвратителен! Убирайся! – она старалась его оттолкнуть, он хватал её за шубку. На них оглядывались. Проходящий парень хотел за неё заступиться.

– Эй, мужик, оставь женщину!

Они бежали по проспекту. Чёрные полы шубы развевались, как вороньи крылья.

– Я люблю тебя, бесконечно, больно! Я целую твои чудесные груди, твои гибкие ноги, твои крылатые руки. Ты орхидея, божественная! Целую твои лепестки, погружаю уста в твою душистую глубину!

– Прочь, прочь! – она бежала, скользила. Тьма настигала.

– Нам нужно бежать из России! Здесь скоро начнётся ужасное. Гробы, похоронки, вдовьи вопли, демонстрации матерей, аресты, облавы. Тебя арестуют! Не шелка, не пуанты. Серая роба, бирка с цифрой, лагерные бараки. Уводят в казарму и всю ночь насилуют. Будь проклята эта Россия! Уедем со мной. В Италию, в родную Венецию. Скоро весна. Весна в Венеции. Мы вдвоем, далеко от кровищи. Вино, цветы!

– Прочь, ненавижу!

– Ты моя! Я отнял тебя у этого мерзкого сеттера Мирзоева. Как я его резал клыками! Как я грыз ему горло! Он упал, показав мне живот, умолял о милосердии, но я отгрыз его мерзкую липкую плоть! Этот мерзавец Ядринцев, я убью его! Убью тебя! Убью вас обоих!

Ушац упал, тяжело проскользнул по асфальту и замер, раскрыв полы шубы, как подстреленная, упавшая с неба ворона.