Ушац после драки с Ядринцевым, недостойной, пошлой, подобной драке пьянчуг в подворотне, старался вернуть себе поколебленное достоинство. Он был аристократ, эстет, его магические сеансы убивали без грубой физической силы. Они воздействовали на потаённые центры, соединявшие человека с родом людским. Ушац отлучал человека от рода людского, а если потребуется, то и от бытия. Вернув себе поколебленный аристократизм, он отправился на вечеринку к «меховому магнату» Мирзоеву. Тот поручил превратить вечеринку в забавный праздник, и Ушац, исполняя прихоть магната, придумал превратить вечеринку в «праздник зверей».

В приютах были куплены собаки. Из их шкур сшили костюмы, у которых сохранили лапы с когтями, уши, загривки и хвосты. Участник вечеринки влезал в шкуру, молния застегивалась, и он превращался в собаку. Обретал собачьи инстинкты, на время порывал с человечеством, погружался в животный мир.

Вечеринка проходила в закрытом гольф-клубе, в крытом зале, уставленном кадками с деревьями и кустами. Так выглядела «собачья площадка» для выгула. К залу подкатывали дорогие машины, из них поднимались работники меховой корпорации – директора, специалисты по маркетингу, агенты продаж, банкиры, финансисты. Мужчины и женщины, в чудесных костюмах, изысканных туалетах, благоухали дорогими духами и одеколонами, входили с мороза, сбрасывали пальто и шубы, снимали рубахи и платья. Голые, топтались на мягких ковриках. Служители подносили собачьи костюмы. Гости ныряли в шкуры, молнии пробегали от паха до подбородка. Гость падал на четвереньки, поскуливая, махая хвостом, мчался вприпрыжку на «собачью площадку», присоединялся к другим.

Ушац принимал гостей, подавал шкуры, застёгивал молнии. Это был колдовской обряд сказочного превращения человека в животное. Каждый, перед тем как влезть в шкуру, произносил заклинание, дёргал плечом, делал кувырок. Так в волшебных сказках поступают оборотни. Возвращение из мира животных в мир людей требовало заклинаний и ритуальных скачков. Некоторые забывали текст заклинания, так и оставались собаками – домашними, дворовыми, поисковыми. Искали на таможнях героин. Жили на помойках. Заражались бешенством, чумкой или, нанюхавшись героина, становились собаками-наркоманами. Ушац следил, чтобы каждый знал заклинание назубок, избавил его от необходимости приглашать для расколдовывания колдуна более высокого разряда.

– Прошу, Анна Павловна, повторите ещё раз заговор, – Ушац обращался к маркетологу, пятидесятилетней даме, стоявшей на мягком коврике в пленительной наготе. Ушац с удовольствием рассматривал полную грудь Анны Павловны, живот с бриллиантиком в пупке. Ему не хотелось отпускать всё это в собачью шкуру. – Итак, Анна Павловна. Заклинание!

Дама видела, что нравится Ушацу, и капризно повторила заклинание.

– Экате пекате щукате ме. Абуль фабуль дай мане. Эк пек пуля пук. Наур!

Маркетологу поднесли шкуру немецкой овчарки – Анна Павловна в неё нырнула. Ушац хотел потрепать её по загривку, но Анна Павловна огрызнулась, прорычала и умчалась на площадку, где стала заигрывать с исландским сеттером. То был хозяин корпорации Мирзоев.

Ушац принимал нетерпеливых игрунов, рассматривая их пухлые животы, обвисшие груди, вялые ягодицы. Все уродства исчезали под шерстяным покровом. Уродцы превращались в сильных бесподобных животных, упоенных своей ловкостью и красотой. Ушац был кудесник. Менял направление эволюции, от человека к животному.

«Экате пекате щукате ме», – повторял Ушац заклинание, примеривая шкуру породистого вислоухого спаниеля. Заклинание он подслушал в стойбище удмуртских шаманов, где университетские профессора и учёные-атомщики покрывались шерстью и уносились в дубравы, оглашая опушки воем, храпом и фырканьем, – «Абуль фабуль дай мане».

Ушац почувствовал, как плотно слилась с ним собачья кожа. Стало тепло, набухли семенники, задёргался, управляя хвостом, копчик. В голове стало просторно, исчез мучительный ворох мыслей, каверз, подозрений, надежд. В просторной пустоте появились три желания – обглодать кость, вцепиться в глотку исландскому сеттеру, коим был Мирзоев, и вскочить на спину немецкой овчарке, коей была маркетолог Анна Павловна. Ушац лязгнул мокрыми клыками, высунул красный язык, жарко дохнул и прыгнул на площадку, едва не сбив кудрявую болонку, в которую превратился финансист Шульрихтер.

На площадке клубились собаки всех пород и мастей. Могучие сенбернары, крохотные таксы, мускулистые бультерьеры, дрожащие пекинесы, флегматичные чау-чау. Они увивались, играли, любовно покусывали друг друга. Ушац был принят в их дружелюбный круг. К нему, виляя хвостом, подбежал пудель, скаля зубы, выкусил из меха блоху. Подошёл мордастый бульдог и понюхал у него под хвостом. Пятнистый лабрадор подбежал, ткнул носом, а потом лёг животом вверх, демонстрируя высшую степень доверия. Ушац был счастлив. Здесь не было изнурительных условностей, мелких подвохов, низменной мстительности. Всё искренне, открыто, от сердца. Он с наслаждением вилял хвостом, царапал пол когтями, зарывая лакомую кость, подбегал к кадке с деревом и задирал заднюю лапу. Той же задней лапой чесал себя за ухом. Обнюхивал всех и несколько раз обнюхал Анну Павловну, и та иронично, привыкшая к ухаживаниям, приподняла хвост. Кругом радостно скулили, беззлобно ворчали, лизались, скалились. Ушац всегда подозревал, что он собака. Теперь же наслаждался, оказавшись среди своих.

Но постепенно Ушац стал замечать неладное. Пятнистый лабрадор скрещивал передние лапы и трижды кивнул головой. Знак повторяли чау-чау, кавказская овчарка и бультерьер. Суетливая такса очертила плавную окружность и стала бегать по кругу, опрыскивая его своей пахучей влагой. Подобное стали совершать пекинес, болонка и пудель. Бульдог замирал, начинал качать головой и подмигивать. Ему вторили борзая, легавая и шпиц. Всё это напоминало масонские знаки. Ушац уловил шепотом произносимые слова – «ложа», «чаша Грааля», «копье Лонгина», а сибирская лайка, глядя на ирландского сеттера, коим был Мирзоев, прошептала: «Магистр». Ушаца озарило. Он находился в масонской ложе. Члены ложи обменивались тайными знаками. Собаки были «посвященными», носили пояса, обладали высокими степенями посвящения. Он стал оглядывать себя, не носит ли и он масонский пояс? Лапы сами начали скрещиваться, голова стала кивать, он побежал по кругу вслед за проворной таксой.

Некоторые собаки, хоронясь за деревьями, собирались по двое, по трое и шептались. Ушац подкрадывался, задирал заднюю лапу и подслушивал. Он попал в круг заговорщиков. Они замышляли самое страшное злодейство. Мишенью был Президент. Открытие ужаснуло. «Бежать, бежать немедленно! Отмежеваться от безумцев!» Среди них был провокатор. Им грозило разоблачение, допросы, пытки, суд. В Колонный зал Дома Союзов вводят заговорщиков. Их ведут на поводках. Они идут на задних лапах, высунув языки. Зал ревёт от негодования. Прокурор требует смертной казни. «Собакам собачья смерть!»

«Бежать, бежать!» – жалобно скуля, вприпрыжку, Ушац кинулся с площадки, но был остановлен легавой:

– Куда это вы так спешите, господин Ушац?

– Да нет, просто решил размяться.

Ушац вернулся к собакам. Он был в шаге от провала. «Двойной агент», с огромным опытом работы в разведке, он был в шаге от провала и ставил под угрозу всю операцию. «Будь осторожен, Ушац! Ой, будь осторожен»!

Он кружил среди собак, избегая провокаций. Мерзкая такса, похожая на Лилю Брик, норовила отдаться. Чау-чау приставал к Ушацу, требуя ласки. Пудель выкрикивал антисемитские лозунги. Ушац не замечал провокаторов. Но он обольщался. Уловками контрразведки он был выведен из себя и разоблачён. Уловка была простой. На неё повелся Филби, сгорел Абель, провалился Зорге. Когда ирландский сеттер, он же Мирзоев, кинулся на спину немецкой овчарки, Анны Павловны, и та, распутно визжа, приняла его, Ушац оскалил клыки, издал свирепый рык и ринулся на мерзкого сладострастника.

Мирзоев не сразу покинул Анну Павловну, но, искусанный Ушацем, обернулся и, жутко хрипя, бросился на соперника. Его возбуждённая плоть продолжала содрогаться. Хрипели, вгрызались друг в друга, лязгали мокрыми клыками, рвали губы и языки, захлебывались своей и чужой кровью. Ушац давал смертельный бой. Он был не спаниель, не собачий самец, не разоблачённый «двойной агент». Он был маг, исповедник «эстетики магического конструктивизма», и этот бой был схваткой мировоззрений, мировых идеологий, вселенских религий. Ушац бился с Мирзоевым, летели клочья шерсти, открывались липкие раны. Они вились, искали горло соперника. Ушац знал – то был не Мирзоев, не кобель с возбуждённой плотью, а Ядринцев. Не искусанная блохами немецкая овчарка Анна Павловна, а Ирина. На неё, на её изогнутую спину упал Ядринцев, схватив зубами загривок, а она крутилась под ним, подлая, поросшая шерстью балерина.

Ненависть Ушаца была столь велика, что он опрокинул Мирзоева. Тот упал, открыв брюхо, все ещё дрожала его неутолённая плоть. Ушац резанул ему по горлу, видел, как забурлил из артерии красный ключ. Отпрянул, ударами клыков погнал перед собой Анну Павловну. Они не успели переодеться и, как были в собачьем обличье, кинулись в машину. По Москве мчался шальной автомобиль с двумя собачьими мордами.

Ушац проснулся в сумерках своей квартиры. Начинало светать. В синем окне на подоконнике цветок орхидеи казался застывшей чёрной бабочкой. Ушац подумал, что приснившийся сон был похож на сон Татьяны из «Евгения Онегина». Метафоры, которые рождал его разум, иллюзии, которым он предавался, грозили безумием. Ему захотелось чистых снегов, красных листьев брусники, бирюзового крыла сойки, запаха дыма из деревенской трубы.

Ушац почувствовал, что за его спиной в кровати кто-то есть. Обернулся – в постели, голая по пояс, сидела маркетолог Анна Павловна. Её большие груди смутно белели, как адыгейские сыры. Глаза, круглые, как у совы, смотрели на Ушаца.

– Откуда ты взялась? – он старался объяснить её появление, – Ах, да! – простонал он. Анна Павловна смотрела на него из темноты жёлтыми совиными глазами и улыбалась.

Ушацу не хотелось с ней разговаривать. Он взял телевизионный пульт, нажал кнопку и ждал, когда загорится экран. Появился российский триколор, золотой орёл президентского штандарта. Президент, с белым, как гипс, лицом и чёрными трепещущими глазами, говорил:

– Мною принято решение о проведении специальной военной операции. Она проводится в интересах…

Ушац видел говорящие губы Президента, но слова сливались в гул, губы были расплющены, словно прижимались к стеклу экрана, лицо выпадало из фокуса. Такое бывает, когда случается землетрясение и предметы сходят с орбит. Ушац испытал толчок такой силы, что его жизнь прянула в обратном направлении, пронеслась по всей родословной к началу, которым была первичная, ожившая молекула. Из молекулы жизнь ринулась обратно к Ушацу, проделав весь путь от появления ангелов в доме Авраама до общества «Мемориал». Ушац выключил телевизор, и сразу зазвонил телефон, словно был соединен с телевизором.

– Леонид Семёнович? – спросил президентский голос, подтверждая связь телефона с телевизором. Ушац решил, что всё ещё пребывает в иллюзии. – С вами говорит Артур Витальевич Наседкин.

– Боже мой, Артур Витальевич! – разволновался Ушац. – В чьих интересах вы проводите специальную военную операцию? Вы не сказали, в чьих интересах.

– Леонид Семёнович, мне трудно сейчас говорить. Но с вами свяжется мой представитель и передаст мои соображения о вашей роли при сложившихся обстоятельствах. Вы готовы переговорить с моим представителем?

– Да, но где он?

– Оглянитесь. Он рядом с вами.

Голос умолк. Ушац оглянулся. На кровати, голая по пояс, сидела Анна Павловна. Её большие груди белели в сумерках, как адыгейские сыры.