Ирина из окна видела, как дерутся Ушац и Ядринцев. Не открывала окно, не кричала. Тоскливо смотрела на их орущие рты, на взлетающие кулаки. Драка была из-за неё, животная схватка самцов. Она будила в людях низменное – похоть, ненависть. Она изначально была порченая, скверная, и все вокруг неё становились скверными и порчеными.

Ирина отошла от окна, ждала, когда Ядринцев поднимется. Он сразу ушёл в ванную. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как он яростно трёт руки, мылит лицо.

Вечером, перед сном, он, отпуская её в спальню, поцеловал в висок. Она сказала:

– Я вижу в твоих глазах сострадание. Ты относишься ко мне, как к уличной кошке, которую переехала машина. Подобрал кошку домой и лечишь её. Ты сердобольный.

– Я люблю тебя, – он отвёл с её лба тёмный завиток и коснулся губами виска. – У нас будет сын.

Ирина лежала в просторной кровати. Светилась дверная щель. Ядринцев не ложился, чертил, рисовал. Уходя в спальню, она видела на его столе журнал с фотографией стального изделия. Цилиндры, сферы, множество трубок, оплетавших голубую волнистую сталь. Изделие казалось скульптурой художника-авангардиста, но было создано для огня, рёва, скорости. Ядринцев был причастен изделию, его фантастической пугающей красоте.

Ирина прислушивалась к таинственной, поселившейся в ней жизни. Жизнь существовала вопреки её воле, не хотела знать её волю, навязывала себя. Ядринцев утверждал, что в их первую ночь она зачала от него. Но не случилось той волшебной вспышки, когда сливаются две любящие жизни. Их слияние рождает неповторимое блаженство, дарованное однажды, и всё ликует, изумляется, славит. Не было блаженства, а были удушающие поцелуи, боль искусанных губ, бесцветное опустошение.

В Петербурге её изнасиловали, вбросили ядовитые семена, и одно из них прорастало. Ирине казалось, вокруг её утробы толпятся лилипуты, крохотные Столыпин, Витте, Пуришкевич, адмирал Макаров, министр Сухомлинов, старец Распутин, государь император. Они толкаются, пробираются к ней, и один, растолкав остальных, уходит в неё, замирает в утробе. Она чувствует его в себе, его гадкие присоски. Хочет угадать, кто на родильном столе, среди её воплей, выйдет из лона, мокрый от её крови. Камергер с красной лентой? Министр в золочёном мундире? Косматый звероподобный старец? Или сам государь с фальшивой бородкой и одиноким Георгием на полковничьем мундире? Все они, разрывая её утробу, обрызганные её кровью, выходят на свет, блестя орденами и звёздами. Ей было ужасно, хотелось разодрать живот и вырвать омерзительный зародыш.

Наутро, когда Ядринцев ушёл на работу, она открыла его компьютер и нашла клинику, где делали аборты.

Приёмная врача была чистая, тёплая, благоухающая, с промытыми окнами, с чудесными тропическими растениями. Среди фикусов, пальм, монстер висела клетка с мерцающей, в вечном движении, птичкой. Райский уголок с влажными запахами заморских лесов. Прежде чем идти на консультацию, Ирина беседовала с немолодой милой женщиной. У той был тихий, от сердца идущий голос и нежные прикосновения красивых ласковых рук. Она невзначай касалась Ирины, её плеч, колен, бёдер. Каждое прикосновение, как круги на воде, расплывалось, рождая чудесное оцепенение. Запах тропических растений, мерцание скачущей птички, бархатный голос женщины, её мимолетные касания погружали Ирину в сладкий дурман, в стеклянный мираж, где слова имели запах, цвет, форму, были желанны.

– Вы, милая, уже оформили направление? Заплатили в кассу? – женщина ласковой чуткой рукой тронула Ирину за плечо у ключицы. Чуть надавила скрытую жилку, из которой излилось тепло, и чудесно затуманились глаза.

– Нет, ещё нет, – Ирина испытывала к женщине доверие, чувствуя, что она желает ей добра. Это добро среди обступивших Ирину напастей было целебным.

– Не торопитесь, успеете. Вас примет врач и всё расскажет. У нас замечательный врач, Тимур Муратович, прекрасный специалист, «врач года». Получил медаль. Просто волшебник, – женщина протянула смуглые пальцы с сиреневыми ногтями и коснулась бедра Ирины. И там оказалась тайная жилка, откуда заструилось тепло. Слово «волшебник» было из чудесного далёка, из детства, из сказок. Ирина была благодарна женщине, подарившей это чудесное переживание.

– Я понимаю, милая, почему вы решили прервать беременность. Вы балерина, вам нужна фигура, лёгкость, гибкость. Вами любуются, вашим полётом. Беременность испортит фигуру и уже необратимо. Вам придётся расстаться со сценой, – голос был любящий, растения благоухали, нарядная птичка скакала в клетке, как живой самоцвет. Ирине казалось, что она спит наяву, как лунатик, как опоённый дремотным зельем.

– Да, да, фигура. Расстаться со сценой, – лепетала она.

– Иной раз думаешь: бедные дети! Какую долю мы им готовим! Война, голод, эти жуткие бомбёжки! Эти детские тельца с оторванными ручками, ножками! Эти матери, прижимающие грудных младенцев, бегущие под бомбами, не зная куда! Тут задумаешься, рожать ли ребёнка, обрекать ли его на смерть от бомбы?

Женщина сострадала. Она знала, как убегают под бомбами. Она бежала, прижимая к груди младенца. Ей пришлось пережить ужасную трату, оставившую след на её красивом печальном лице. Она берегла Ирину от ужасной траты.

– Да, война, погорельцы, – вторила Ирина, глядя, как мечется нарядная птичка.

– Бедные, бедные дети! Ими не занимается семья, не занимается школа. Ими занимается улица. Эти молодёжные банды, наркотики, растлители, педофилы. Боже мой, в моё время всё это было, но не в таком количестве! Сегодня ребёнок рождается, а его уже в родильном доме берут на учёт педофилы, торговцы детьми. Вы правы, милая. В наше время иметь детей – большая роскошь. Пусть рожают жёны олигархов. У них есть виллы, служанки, яхты, американские колледжи, английские университеты. Как чудовищны многодетные семьи в наших разорённых деревнях и посёлках! Как безобразны, несчастны многодетные матери! Русская женщина должна пожить для себя, а не превращаться в свиноматку.

– Да, пожить для себя, – Ирина туманно улыбалась. Казалось, она выпила вино, и оно сладко туманило. С ней рядом была утешительница, желавшая помочь. Скоро страхи улетучатся. Кошмарные лилипуты с камергерскими лентами будут исторгнуты. Тьма, поедавшая её изнутри, будет иссечена. Эта милая добрая женщина послана ей во спасение.

– Знаете, дорогая, скажу вам по-женски. Вы молодая, прелестная, восхитительная балерина. В вашей жизни будет столько увлечений, столько романов. Появится мужчина, избранник. Зачем обременять ваши отношения ребёнком, который ему чужой? Это повредит вашим чувствам, лишит их хрустальной прозрачности, – женщина таинственно улыбалась. Она ведала хрустальную прозрачность отношений. Она касалась Ирины нежной рукой, находила потаённые клавиши, и каждая чудесно звучала, погружала Ирину в сновидение наяву.

И вдруг чуть слышный толчок, исходящий из утробы удар. Она вспомнила Ядринцева, робкие губы, целующие её висок, умоляющие глаза, когда он говорил о ночном зачатии. Этот тихий толчок издавал их сын. Из её утробы слышал чарующий голос женщины, готовившей ему смерть. Из утробы со страхом смотрел на пёструю птичку, на резной лист монстеры с водяной блестящей каплей. Ирина очнулась, хотела вскочить. Ласковая рука огладила ей бедро, и тёплая волна пролилась, и глаза затуманились.

– У вас всё будет прекрасно, дорогая. Любимый человек, сцена, успех. Свадебное путешествие на Бали. Шелест океана, сладкий плод манго. Смуглые островитянки, как на картине Гогена, перебирают перламутровые ракушки, и одна говорит другой: «Ты ревнуешь?»

В приёмную вошел доктор, маленький, быстрый, чернобровый, с весёлыми бойкими глазами. Осмотрел Ирину от сжатых колен до тёмного, упавшего на лоб завитка.

– Ко мне?

– Мы поговорили, Тимур Муратович. Ириночка готова, – женщина разгладила на платье Ирины складку. В её жесте было изящество мастера, создавшего художественное произведение.

Ирина прошла в кабинет. Среди белизны доктор в белом халате почти потерялся. Блестело стекло, сиял хромированный металл. Над креслом в потолке горела многоглазая люстра.

– Раздевайтесь, – доктор звенел инструментами. Ирину пугало его бодрое нетерпение, мелькавшая на губах улыбка.

– Прежде аборт делали?

– Нет, – торопливо, словно оправдываясь, сказала Ирина.

– Аллергия на медикаменты есть?

– Нет, – торопилась заверить Ирина.

– Садитесь в кресло.

Она неловко устроилась в кресле под горящей люстрой. Доктор с силой раздвинул ей ноги. Она беспомощно замерла в бесстыдной позе. На лбу доктора появился обруч с горящей лампой. Луч скользнул Ирине по лицу и спустился ниже, к ногам. Голова врача приблизилась, наклонилась.

– Так, посмотрим, – сказал врач, и она почувствовала проникающий внутрь холод металла.

– Так, так, – деловито приговаривал врач, шаря лучом в её лоне. Она старалась не думать, не чувствовать. Отрешилась от того, что совершал с ней врач, проникая лучом в её лоно.

Доктор откинул голову, снял обруч с лучом.

– Одевайтесь.

Она поднялась из кресла. На столике лежал блестящий инструмент, похожий на разомкнутые стальные челюсти.

– Приходите на следующей неделе. Всё будет у вас хорошо.

Доктор Тимур Муратович, отец троих детей, непревзойдённый хирург, «звезда» медицинского сообщества, был мастер абортов. Он делал их по нескольку в день. Усаживал женщину в гинекологическое кресло. Ей делали усыпляющий укол. Тимур Муратович расширял женщине промежность стальным распором, похожим на раздвинутые челюсти. Погружал в лоно стальную трубку с отточенными кромками. Включал насос и вонзал трубку в зародыш. Кромки резали зародыш. Красная кашица, чавкая, летела по трубке в сосуд. Тимур Муратович прижигал изрезанную матку йодом и отпускал женщину, которая приходила в себя от наркоза и удалялась жить в огромный гудящий город. Собранную в сосуд плаценту замораживали и продавали иностранным косметическим фабрикам и салонам. Из неё готовили мази, молодившие кожу.

Через неделю Ирина оказалась в том же кабинете. Тимур Муратович улыбнулся ей, надевая резиновые перчатки. Сестра держала шприц. Из иглы бил нежный фонтанчик. Операция требовала виртуозности. Зародыш был мал – красный пузырёк, прилепившийся к матке. После операции Ирина без сил добралась на такси до дома. Её увидел Ядринцев.

– Что с тобой, милая?

– Я сделала аборт.

– Боже, что ты сотворила!

Она едва стояла. Качнулась, он её подхватил. Они стояли, обнявшись, и плакали. Оплакивали не рождённого сына.