Из Петербурга в Москву Ушац вернулся вдохновлённый. Он видел себя в новом свете.

– Я – в новом свете! Я – в высшем свете! Я – свет!

В нём нуждались две могущественные структуры, управлявшие мировыми процессами. «Любой процесс, если вдуматься, может стать мировым. Как посмотреть! Как посмотреть, господа!» В нём нуждались, искали помощи, брали на вооружение «эстетику магического конструктивизма», сулили вознаграждение. «Открытия стоят денег, господа! Я – Тесла, не меньше, не меньше!» Он был «двойной агент». Играл на две лузы, был виртуоз, балансировал между двумя полюсами, сталкивал, путал карты, вносил хаос в политические интриги, превращал интриги в спектакли с участием элит, разведок, армий. «Двойной агент», – как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось!» Это был триумф «эстетики магического конструктивизма». Его новая роль предполагала множество встреч. Банкиры, промышленники, «звёзды» шоу-бизнеса, популярные блогеры, чиновники президентской администрации, и, конечно, ведущие политики, депутаты, сенаторы, и, быть может, сам Президент. «Его высочество! Его сиятельство! Его величество! Его благочестие! Его великодушие! Его великолепие! Его просторечие! Его многомудрие! Ну, всё, всё, довольно слов!»

Но прежде увлекательных и опасных начинаний он должен вернуть себе Ирину. «Несчастная! Глупышка голоногая! Куда уйдёшь от меня?» Её увлек бессовестный и бездарный выскочка, которого Ушац неосмотрительно приблизил к себе, а тот вероломно украл Ирину. «Мелкий воришка. стащил, что плохо лежит». Ушац несколько раз звонил Ядринцеву, но телефон находился вне сети. «Заблокировал, сукин сын!» Подъезжал на машине к дому Ядринцева и следил, не выйдет ли из подъезда Ирина или Ядринцев. Никто не показывался. «Залегли на дно». Ушац негодовал, готовил обоим возмездие.

У себя в квартире Ушац тосковал, находя в гардеробе её платья, в прихожей её шитые бисером чувяки, в ванной синий пластмассовый гребень. Цветущая на подоконнике орхидея была Ириной. Просторное окно, полное зимней белизны, морозная дымная Москва и чудесные сиреневые цветы, нежные лепестки, хрупкий стебель. Как балерина, едва коснувшаяся земли, в шелках, в дуновеньях, принесённая в зимний город из таинственных нездешних стран.

«Любовь моя!» – Ушац с нежностью смотрел на цветок. Ирина не ушла, оставалась в его доме, превратилась в дивный цветок.

Ушац поднёс к орхидее фарфоровую пиалу с водой. Ирина пила из пиалы. Стал лить воду на лепестки, на стебель, на глянцевитые листья. Вода стекала, оставляя на лепестках капли. Он лил воду и вспоминал, как Ирина стояла в душе, подняв локти, закрыв глаза. Мокрые волосы её блестели, по плечам, груди, животу бежали струйки. Он ждал, когда она выйдет из-под шелестящей воды, и он примет её в душистое полотенце. «Любовь моя!» Ушац искал в айфоне музыку, как дельфин, нырял из мелодии в мелодии. Выбрал певучую, что изливается из морской раковины в переливах подводных течений. Поднёс айфон к орхидее. Цветок трепетал, пил лепестками музыку. Ушацу казалось, что Ирина, влажная, в блеске мокрых волос, выскользнула из полотенца и танцует перед ним таинственный танец на восточных коврах. С обожанием, боясь прикоснуться, он смотрит, как струятся её руки, проводит в воздухе гаснущий круг её гибкая нога. «Ненаглядная моя!»

Ушац вдруг представил, как в эту минуту Ирина танцует перед Ядринцевым. Лежит на полу сброшенное с плеч полотенце. В танце голыми руками она откидывает за спину мокрые волосы. Капли летят в лицо Ядринцеву, и тот их ловит губами.

«Сука! Сука драная!»

Хлынула ненависть. Зрачки расплавились. Снег за окном стал красный. Ненависть была, как кровоизлияние в мозг. Он ненавидел голую, бесстыдно танцующую Ирину, ненавидел жадно взирающего Ядринцева, ненавидел красный, как ободранная туша, город, где он испытывает невыносимое страдание. Любимая женщина разглядела в нём жуткий изъян, чёрную червоточину и убежала к другому. Теперь она оповестит мир о страшной тайне, которую она в нём разглядела. Но прежде, чем она разнесёт по миру эту тайну, он её убьёт.

Ушац вырубил музыку, подбежал к окну, растворил раму. Ледяной воздух ворвался в комнату. Ушац схватил горшок с орхидеей, выставил на оконный карниз. Воздух стеклянно струился в окне. Сиреневый цветок слабо вздрагивал, нежные лепестки цепенели. Ушац смотрел, как гибнет на морозе цветок, представлял, как Ирина, влажная после теплого душа, с мокрыми волосами, коченеет на морозе. Её тело окутано паром, волосы стекленеют, босые ноги переступают на обжигающем льду.

«Сука драная! Сдохни!»

Он очнулся. Помрачение схлынуло. Он выхватил цветок из ледяной белизны окна, отнёс в глубь комнаты. «Боже, что со мной! Прости, прости!» Дышал, целовал, хватал лепестки губами. «Милая, милая! Ненаглядная!» Ему казалось, он целует её голые руки, плечи, грудь. Она вздрагивает от его поцелуев.

Ушацу позвонил куратор, полковник Всеволод Петрович Морковин. Пригласил повидаться на служебной квартире в Свиблово. Ушац ожидал приглашения. В Петербурге случилось столько событий, произошло столько встреч, завязалось столько новых знакомств, что свидание с куратором было необходимо. «Двойной агент», – думал Ушац, игриво представляя себя в новом свете.

«В новом свете! В свете новом! В свете, свете! В новом, новом!»

Он воображал шаловливо свою увлекательную и опасную роль.

Его сознание было таково, что толковало жизнь, как театр. Пьеса писалась на ходу, меняла сюжет, теряла актеров, пополнялась новыми. Он умел облекать обыденное в художественную метафору, отчего обыденное становилось упоительной иллюзией. Люди, оказавшиеся внутри метафоры, пьянели, не желали выходить за её пределы и многое на этом теряли – деньги, репутации, иногда жизнь. Более прочих пьянел от метафоры её создатель Ушац. Метафора обесценивала обыденность. Ценной становилась иллюзия. Он создавал иллюзии, был мастером по их наведению. Был зван в круги, чтобы внутри них наводить иллюзии.

До встречи с Всеволодом Петровичем Морковиным оставалось время, и Ушац за рулём катался по Москве, предаваясь собственной иллюзии, которая состояла в том, что Москва кишела разведками. Была клубком спецслужб. Ушац, матёрый разведчик, распутывал этот клубок, иногда разрубал. На своей «вольво» он уходил от «наружки», плутая в Арбатских переулках, ускользая от чёрного «мерседеса», который «передал» его синему «пежо». Мчался по Садовой, убегая от серебристого «форда», которого сменил вишнёвый «ламборджини». Пересекал «осевую», подрезая зелёный «опель», прячась за фиолетовый «фольксваген». Ожидал, что из окна обгонявшей санитарной машины хлестнёт автоматная очередь. Скрывался в засаде, на платной парковке, видя, как срывается с места «порш», уходит по Кутузовскому к Триумфальной арке, не ведая, что «вольво» уже висит у него на хвосте.

Ушац играл, но игра казалась достоверней реальности. Москва была ареной разведок, сотрясалась политическими убийствами, кишела агентами.

Он пойдёт к Морковину, полковнику с простецким лицом, посыпанным порошинками мака. Тот не хватает звёзд с неба, вышел не из касты блестящих разведчиков, а протиснулся вверх из простонародья, без должной культуры, с нехваткой творческих мыслей. Он нуждался в Ушаце, виртуозе, «двойном агенте». Ушац придёт к Морковину и принесёт ему данные о разведцентрах, «сетях», резидентах, свивших в Москве свои гнёзда. Принесёт ему карту Москвы с расположением гнёзд. Морковин покажет карту руководству, и руководство примет Ушаца на службу в госбезопасность. Даст ему высокую должность, и Ушац, пользуясь методом «магического конструктивизма», обезвредит вражеское подполье. Закрытым президентским указом получит «Звезду Героя».

Эти мысли могли показаться безумием, но только за пределом иллюзии. Помещённые в иллюзию, эти мысли становились инструментом карьерного роста, от обычного галериста к высшим чинам госбезопасности.

Ушац чувствовал, что в России назревает непомерное и жуткое, как и всё, что назревает в России. От этого сотрясётся мир, по нему побегут трещины, расплавятся границы, двинутся от своих порогов народы, и мир задымится от множества ядовитых пожаров. Ущац чувствовал приближение жуткого, но не знал, что оно. Не знали разведки стран, приславших в Москву своих резидентов, которые добывали секреты. Собранные по крупицам данные хранились у резидентов, и Ушац выведывал эти данные, вступая в контакт.

Резиденты разведок рядились в московские памятники. Всегда на виду, вне подозрений, они находились в центре общественной жизни, среди людских разнотолков. Каждый московский памятник был хранилищем бесценных данных, которыми резиденты, по старой дружбе, делились с Ушацем. Тот объезжал памятники, добывал информацию, как пчела облетает цветы, собирая нектар.

Пётр Первый, из чеканной меди, возвышался над Москвой-рекой, был резидентом северокорейской разведки. Имя разведчика было Пак. Тот долго юлил, уходил от прямого ответа, пока, наконец, ни сообщил, что по реке, среди льдов, проплыл кораблик в сторону Министерства обороны. Ушац поблагодарил Пака за информацию и устремился к памятнику Энгельсу, что стоял на слиянии Знаменки и Остоженки. Энгельс был Ким, резидент южнокорейской разведки, и сообщил, что несколько дней подряд к нему на голову садится сизарь, оставляя метку в виде украинского трезубца. Ушац сопоставил информацию о трезубце с корабликом, уплывшим к Министерству обороны, и картина начинала складываться.

Он погнал машину по бульвару к памятнику Гоголю. Тот с постамента взирал на белокаменное здание Генерального штаба. Его звали Дик Коэн. Он был американский резидент и охотно сообщил Ушацу, что в Генштаб доставили свежие карты Украины с красными кругами вокруг Киева, Харькова и Одессы.

Второй памятник Гоголю на Собачьей площадке, по имени Майкл Бом, был резидент американской военно-морской разведки Неви Энелайсес. Он подтвердил данные первого Гоголя, что усиливало их достоверность.

Памятник Тимирязеву на Тверском бульваре был резидентом японской разведки Моцуморо Янахи. Он подслушал разговор двух студентов, бегущих в Турцию от мобилизации.

Подробности множились, но цельная картина отсутствовала.

Памятник Толстому в Хамовниках скрывал кадрового французского разведчика Поля Вильена. Тот сообщил о случаях, когда граждане с украинскими фамилиями, опасаясь преследований, меняют их на русские.

Ушац дружил с Полем Вильеном, миловидным, ироничным французом, умевшим так завязывать шёлковый фиолетовый бант, что ему мог позавидовать любой художник Монмартра. Они гуляли с Полем по Парижу. Поль водил Ушаца по милым недорогим кабачкам, где подавали молодое вино из виноградников Луары и жареных хрустящих креветок. Когда они в летних сумерках вышли на Гревскую площадь и стояли под фонарём с летающими белыми бабочками, Ушац спросил:

– Поль, правда ли, что палач, рубивший на гильотине головы аристократам, жаловался, будто бы отрубленные головы падали в плетёную корзину и зубами прогрызали в корзине дыры, и корзины приходилось менять?

– Прутья корзины были жесткие, и головы портили зубы. Им требовался дантист.

Это воспоминание было мимолётным в морозной февральской Москве.

Ушац миновал Тверской бульвар и оказался на площади возле памятника Пушкину. Это был немецкий разведчик Ганс Швабе. Говорили, он дальний потомок Шелленберга. Его нюх разведчика – это наследственный дар. Швабе стряхнул снег с плаща, нагнулся и поправил красные розы, рассыпанные у подножия памятника. Только после этого сообщал Ушацу, что в Тверской губернии, в лесах, срочно заготовляют крупные партии сосновых гробов и отправляют на границу Брянской области и Украины. Информация была крайне серьёзной. Ушац переспросил Швабе, верно ли, что гробы из сосны, а не из берёзы или осины. Порода дерева была важна, ибо в разведывательной информации нет мелочей.

С Гансом Швабе Ушац познакомился во Франкфурте на книжной ярмарке. Россия презентовала несколько блистательных романистов, которые теперь отнесены в разряд русофобов. Немцы презентовали роман молодого прозаика, которого Швабе называл новым немецким нибелунгом. Они хорошо выпили со Швабе, заключив договор о сотрудничестве разведок. После попойки Ушац недалеко от железнодорожного вокзала завалился в публичный дом, где его обслужила проститутка из Мексики, предварительно вымыв в пахучих пенных шампунях. Теперь Ушац был благодарен Швабе за бескорыстную помощь, ибо в другом случае за подобные сведения пришлось бы заплатить немалые деньги.

Маяковский на Триумфальной был китайским резидентом по имени Чжоу Сенли. Они познакомились в Пекине, в Летнем императорском дворце у прудов, где скользили расписные ладьи, и гребцы в халатах, шитых шелками, осторожно отгоняли от лодок огромных золотых вуалехвостов. Чжоу Сенли и Ушац состязались в ловкости, вставали на ходули и ходили среди кричащих павлинов. Китайский друг сообщил Ушацу, что недавно у подножия памятника молодые поэты читали стихи. Девушка в вышиванке прочитала стих, где были слова: «Дэ побачив кацапуру, там и рижь». Ушац поблагодарил разведчика, крикнул павлином и покатил к Белорусскому вокзалу, где высился памятник Горькому. В сутулом усатом волгаре обосновался разведчик Моссад Израэль Грундфельд, попросту Изя.

Ушац гостил у Изи в его небольшом и приветливом доме в окрестностях Иерусалима, на краю пустыни Негев. Радениями трудолюбивых евреев пустыня превратилась в маслинные рощи и фруктовые сады. Ушац и Изя беседовали под цветущей маслиной в тёплых сумерках благоухающего вечера. Темой беседы, как обычно, была Россия, этот духовный филиал иудаизма. Вокруг летали зелёные светляки, и Ушацу казалось, что светлячки вычерчивают в воздухе письмена древней рукописи. Письмена быстро гасли, и Ушац не успевал их прочитать. Знал, что это были пророчества о дивном муже, что явится среди еврейского народа и построит Третий Храм. Ушацу, опьяневшему от лёгкого вина, казалось, что в тайнописи светлячков он угадывает своё имя.

Теперь, на Белорусском вокзале усатый волгарь сообщил, что ночью по железной дороге в сторону Беларуси проследовал эшелон с новейшими танками. Среди машин, оснащённых лазерными прицелами, системами космической связи, скорострельными пушками, находился танк, построенный из бересты, с соломенной пушкой, деревянными катками и желудями в пулемётных гнездах. Ушац поблагодарил Изю за бесценную информацию, просил передать поклон маме, тете Хае. Решил проверить из параллельных источников информацию о берестяном русском танке – этом проклятье двадцать первого века.

От Белорусского вокзала по Лесной и Палихе Ушац попал на Божедомку. В чёрных заснеженных липах стоял памятник Достоевскому. Казалось, несчастный выбежал из палаты как был, в халате и шлёпанцах, застыл в снегопаде, накинувшем на больничный халат белый воротник. Но несчастный вид памятника был обманчив. Под больничным халатом скрывался ветеран английской разведки Джейкоб Килби. Казалось, совсем недавно Ушац и Килби сидели в уютном пабе на Пикадилли, Ушац пил тёмный, с шоколадной пенкой, «Гиннес», и Килби увлечённо рассказывал о секретах приготовления бедуинами кофе в пустыне. Одно жареное кофейное зерно. Крохотная ступка с пестиком, растирающая зерно в пудру. Маленький, как напёрсток, сосуд. Кипяток на спиртовке. Сахар. Несколько капель густого, как смола, сладчайшего напитка. И бедуин полон сил, ведёт караван под огненным солнцем Сахары. Во время рассказа мимо окна паба пробежал опальный олигарх Березовский. У него было безумное лицо, обмотанный вокруг шеи синий шёлковый шарф развевался.

– Куда так торопится Березовский? – спросил Ушац у Килби.

– Он торопится догнать свою смерть.

Теперь, на Божедомке, Килби, в шлёпанцах, больничном халате, в пышном снежном воротнике поведал Ушацу, что среди пациентов больницы находится генерал, получивший предписание использовать ядерное оружие против неназванных целей в Европе. Ушац внёс этот штрих в общую картину, и картина оказалась ужасной. Её следовало немедленно показать полковнику Морковину, чтобы тот доложил о ней руководству, и оно вызвало Ушаца на доклад.

Он торопился сделать доклад руководству, но оставалось ещё два агента, у которых могла оказаться ценная информация. Ушац погнал машину по Божедомке к площади с памятником Суворову. То был резидент разведки Зимбабве, африканского государства, которое интересовалось русской политикой в Африке. Резидента звали Банго Лури. На его чёрном, как бархат, лице виднелись порезы, нанесённые кромкой раковины, следы инициации. Ушац познакомился с Банго в Хараре, на приёме в посольстве. У молодого африканца был золотой перстень с голубым бриллиантом. Ушацу объяснили, что Банго отпрыск великого племенного вождя, умевшего воскрешать мертвецов. Теперь, памятуя тот посольский приём и изящное дерево араукарии, у которого они стояли с Банго, и на перстне переливался голубой африканский бриллиант, теперь, среди снежной Москвы, Ушац пожинал плоды той завязавшейся дружбы. Банго сообщил, что в последнее время русские наёмники в Африке спешно перебрасываются в Россию. Их подразделения получают танки и вертолёты и отправляются в южные регионы России. Этих сведений было довольно, чтобы нарисованная картина становилась картиной боевых действий на Украине. Можно было отправляться к Морковину. Но оставался ещё один памятник, бронзовый маршал Толбухин. Суровый, печальный, он высился чёрной скалой среди белых снегов бульвара. К нему направил машину Ушац.

Катил вдоль чугунной решётки бульвара, видел сквозь сетку деревьев чёрного, воздетого на пьедестал маршала. Не мог вспомнить, кто из разведчиков укрылся под бронзовой шинелью. Его имя вертелось на языке, но вспомнить его Ушац не мог. Объехал бульвар, ещё и ещё раз. С разных сторон оглядывал памятник, но не мог назвать имя резидента. Он с ним встречался, помнил тень на стене, которую тот отбрасывал, но его самого не помнил. В его имени был рокочущий звук, какой бывает в испанских именах, или в итальянских, или в татарских. Они пили кумыс из деревянной долблёной чаши, или молодое вино из глиняной кружки, или гранатовый сок из узорной пиалы. Он помнил его влажные от вина губы, смуглые пальцы, сжимающие пиалу, но лицо и имя не помнил. Игра, в которую играл Ушац, объезжая памятники, иллюзия, которой он предавался, имела свойство затягивать, не отпускала, увлекала вглубь, погружала туда, где кончалась игра и начиналось безумие. В этом безумии разум уродливо распахивался, и ему открывалось непомерное и жуткое. Эти прозрения длились мгновение и исчезали. Расширенный разум смыкался, непомерное и жуткое оставляло рубец. Разум Ушаца был в рубцах, оставленных страшными прозрениями.

Ушац колесил вокруг памятника маршалу Толбухину, его одинокой молчаливой громады.

«Молчаливой громады, громады! Маршал Толбухин, Толбухин!»

Имя набухало, заполняло разум, давило изнутри на кости черепа. Кости трещали, не пускали мозг, который, как моллюск, вылезал из раковины.

«Толбухин, Толбухин!»

И вдруг полыхнуло слепо, огненно, словно разорвалась в мозгу артерия. Разум Ушаца расширился, стал огромней головы, огромней автомобиля, огромней бульвара, огромней города. Разум объял весь непомерный, ужасный, сотворенный Богом мир, в котором оказалась его случайная ничтожная жизнь. Теперь эту жизнь убирали, избавляли мир от неё, сметали, как соринку. И эта соринка, исчезая, превращалась в огонь, сжигала мир, мстила ему за свою ничтожность, за временное пребывание в мире, забирая этот мир с собой в ничто.

Помрачение затмило. Кровь из разорванной артерии залила глаза. Снег бульвара стал красным, и на красном высился чёрный памятник. Ушац потерял управление. Машина нелепо пошла поперёк потока, сея хаос, гудки, проклятья. Достигла тротуара и уткнулась в бортик. Ушац щупал потный лоб, на котором смыкался мокрый липкий рубец.

Сотрясённый, пережив кровоизлияние в мозг, Ушац отправился в Свиблово на встречу с куратором. Знакомая однокомнатная квартира, полная тусклых теней. Кладбищенская бумажная розочка в дешёвой вазочке без воды. Слащавая картина в пластмассовой раме – горы, водопад, сусальный домик. Полковник Всеволод Петрович Морковин был радушен, помог Ушацу стянуть в прихожей шубу. Его большой нос с волосками в ноздрях виновато хлюпал. Лоб был усыпан порошинками, как бублик маком. Внимательные глаза сельского учителя дружелюбно смотрели. В них дёргалось и тут же гасло моментальное бешенство.

– Ну, как Петербург, культурная наша столица? – Морковин усаживал Ушаца, расспрашивая, как путешественника из дальних стран, – Как там город на Неве?

– Петербург – не культурная, а имперская столица. И этого не отнять, – Ушац строго заступился за Петербург, смутив своей строгостью Морковина.

– Ну, да! Ну, да! – Морковин торопился исправиться. – Государь император! Его величество! Столько побед! Столько полководцев!

– Не только, – продолжал поучать Ушац. – И «золотой век»! И «серебряный!»

– И «золотой»! И «серебряный!» – повторял Морковин, стараясь запомнить. – Как бы нам вместе оказаться в Петербурге, Леонид Семёнович! Уж вы бы меня поводили. А ведь я, признаюсь, и в Эрмитаже не был. Всё некогда, всё куда-то спешу.

– У вас работа такая… – Ушац испугался, не прозвучала ли в его словах насмешка, и не насмешка ли это над самим собой. «Двойной агент. Двойной агент».

– Я хотел спросить, Леонид Семёнович, правда ли, что у ангела на столпе лицо нашего Президента?

– Сказать не могу. Но то, что ангел похож на царя Александра Первого – это правда.

– Правда, это правда, правда, – вторил Морковин, словно хотел удержать в памяти добытое драгоценное знание, а в прогорклой квартире удержать носителя этого знания Ушаца.

– А ведь публика в Петербурге не простая. Ой, не простая! – Морковин вздохнул, как если бы петербургская публика доставляла ему массу хлопот.

– Об этом и поговорим, – строго произнёс Ушац, полагая, что все пустяковые слова произнесены, и пора приступить к делу.

– Ой, не простой народ в Петербурге! – продолжал досадовать Морковин.

– Видимо, сам воздух Петербурга напоминает о прежнем царстве. Мне удалось вскрыть монархический заговор. То, что политологи называют «монархический проект».

– Как вы сказали, Леонид Семёнович? Какой проект?

– Монархический! – Ушац был раздражён неосведомленностью полковника, низким уровнем подготовки разведчиков.

– Что? Неужели хотят вернуть царя-батюшку?

– И возвращать не надо. Просто набросить на плечи нашего Президента горностаевую мантию и вложить в руку скипетр. Разве нет? – и опять Ушац испугался своей вольности. Но Морковин так не считал. Он рассмеялся, хлюпая носом.

– Где же взять горностая? Белому кролику в чёрное хвост покрасить?

– Я вам докладываю, – Ушац предлагал оставить неуместную тему и выслушать донесение, ради которого он рисковал жизнью, – докладываю. На Дворцовой набережной, у рекламного магната Лазуритова собираются монархисты. Петербургская знать. Банкиры, люди из мэрии, интеллигенция, силовики. Высочайшая конспирация. Берут напрокат костюмы, парики, шпаги, плюмажи. Камергеры, фрейлины, министры двора, кавалергарды в ботфортах. Бороды, парики, ленты, звёзды. Лазуритов – государь император. В нём кровь Рюриковичей и Романовых. Он в родстве с королевскими династиями Европы. Он устраивает балы, карнавалы, катанья по Неве, фейерверки в Петергофе. Вынашивает план захвата власти.

– Здесь подробнее, Леонид Семёнович, чуть подробнее! – Морковин морщил лоб, помещая в голову информацию, которая требовала места. Порошинки разбегались и снова слетались, воспроизводя вихревую природу мысли.

– Докладываю. Лазуритов считает, что война с Украиной неизбежна, Россия потерпит в войне поражение. Тогда в поверженную Россию вернётся монархия, целостность империи будет восстановлена. Но её столица будет не в Москве, не в Петербурге, а в Киеве. Монархисты Лазуритова собирают средства в помощь Украине, жертвуют бриллианты, золотые часы, деньги.

– В Киеве, в Киеве? Столица в Киеве? – Морковин казался ошалелым. Он хотел запомнить название будущей столицы России. Старался вспомнить, где на карте находится Киев. Ушац сокрушался низким уровнем его подготовки. «С такими мне приходится работать!»

– Ваша информация, Леонид Семёнович, достоверна?

– Я был на их карнавале. С огромным риском для жизни. Могу описать.

– Не торопитесь, Леонид Семёнович, я должен запомнить. Буду докладывать руководству.

– Запоминайте. Особняк с видом на Неву. Из окон видна золотая игла. В прихожей бутафорские рыцари в железных доспехах. Дворецкий с рюмкой водки, он же главный охранник Лазуритова. Среди приглашенных гостей министры Витте и Сухомлинов, депутат Пуришкевич, адмирал Макаров, князь Феликс Юсупов и старец Григорий Распутин. И, конечно, царь Николай, и Алис, но не было цесаревича и принцесс. То есть не было «царских останков», – Ушац пошутил и испугался кощунственного юмора.

Но Морковин не усмотрел кощунства и торопил:

– Дальше! Пожалуйста, дальше!

– Я проник на карнавал под видом великого князя Николая Николаевича. Но у меня стал отклеиваться ус, и я едва не был изобличён.

– Я дам вам хороший клей, Леонид Семёнович.

– Надеюсь, он мне не понадобится, – сухо произнёс Ушац. – Парики, накладные бороды, пластические операции – эти методы удаляются в прошлое. На первый план выходят интеллект и магические технологии.

– Вы имеете в виду «эстетику магического конструктивизма»?

Ушац был польщён. Его метод известен разведке. Разведка вооружена его методом. Но этот метод не может быть тиражирован. Он достояние одиночки, дар гения. Полковник с хлюпающим носом и лицом простолюдина не может создавать метафоры и плодить иллюзии. Его не посетят откровения, не откроется истина.

– Вы предвосхитили главную часть моего донесения. Их карнавалы и благородные собрания остаются мишурой, политическим конфетти. Власть не добывают на балах и банкетах. Власть требует жертвы. Монархисты Петербурга – оккультная секта, прибегающая к ритуальным жертвам. Вы знаете, как часто находят в Фонтанке и Мойке тела расчленённых девушек. Один за одним идут процессы над петербуржскими маньяками-расчленителями. Монархический кружок Лазуритова – это оккультная секта, совершающая оргии и жертвоприношения. Тот маскарад, куда мне удалось проникнуть, завершился кровавой оргией. Приглашенная на маскарад балерина изображала Матильду Кшесинскую. Она танцевала перед царем. Её опоили, изнасиловали, расчленили и бросили в невскую прорубь. Теперь её отсечённые руки и ноги обгладывают рыбы в Финском заливе. Так подвигается к власти новый русский монарх!

Ушац верил тому, о чём говорил. Его вымысел был достоверней любой правды, ибо был дарован в откровении. Чёрная невская прорубь с золотой иглой. Обрубленные ноги и руки с красными волокнами сосудов и жил. Огромные рыбы хватают толстыми губами красные волокна.

– Да, да, и ещё не забыть! Среди расчленителей-монархистов был замечен Иван Степанович Ядринцев, дизайнер, конструктор берестяных танков. Я вам уже говорил. Иван Степанович Ядринцев! Доложите руководству!

Морковин и Ушац молчали. Морковин хотел уместить в сознании безумный вихрь с балеринами, горностаями, обрубками рук и ног, шелками фрейлин и большими подлёдными рыбами, глотающими красную мякоть. Порошинки на лбу Морковина кружились, уходили вглубь, исчезали в воронке мозга и снова выныривали. Рассыпались по лбу.

– Пожалуйста, изложите на бумаге, Леонид Семёнович. Я доложу руководству.

Ушацу показалось, что встреча завершается. Он решил не упоминать о вечеринке на крейсере «Аврора». «Двойной агент! Двойной агент!» – сладко колыхнулось. Он больше не является осведомителем Морковина, выходит из подчинения мужиковатого полковника. Тот не умеет пользоваться волшебным даром Ушаца. Поэтому Ушац передаст этот дар другому – утончённому, сведущему, знающему толк в разведывательных операциях предвоенного времени. Мюзикл «Исход» сочетает высокое искусство и высокую разведку. Искусство и разведку предвоенного времени. «Двойной агент! Двойной агент!»

– Хотел спросить, Леонид Семёнович. Когда были в Петербурге, встречались с народом, ну, там с монархистами, социалистами, глобалистами. Ну, вы понимаете.

– Что я должен понимать? – раздражённо отрезал Ушац.

– Ничего не слышали, Леонид Семёнович, о Наседкине Артуре Витальевиче? Есть такой интересный господин.

Ушац испугался. Это был провал, разоблачение, поимка с поличным, засветка. «Двойной агент» провалился. Мужиковатый, с хлюпающим носом полковник знал о вечеринке на «Авроре», о тайном разговоре в корабельной рубке, откуда виден оранжевый дворец, синий лёд Невы и мост, как серебряное коромысло. Ушац – предатель. Разведка не прощает предателей. Полковник с глазами сельского учителя достанет пистолет и убьёт его. Ушац будет лежать на затоптанном полу, над ним будет цвести бумажная кладбищенская роза, а альпийский домик будет слащаво красоваться в пластмассовой раме…

– Да, да, встречал! Вы меня предвосхитили! Артур Витальевич Наседкин, такой интересный, я вам скажу, господин! Мы говорили, доверительно, с глазу на глаз. Корабельная рубка. Очень тепло, стекло, такой прекрасный дворец. Эрмитаж. Мы непременно пойдём в Эрмитаж. Даная – такая аппетитная дама. На неё пролился золотой дождь. Надеюсь, вы знаете, что такое «золотой дождь»? Но я не о том. Наседкин поведал план. План предвоенного времени. «Обезвоживание». «Великое русское обезвоживание». Исход евреев из России. Все художники, физики, инженеры, банкиры, писатели, теоретики, мыслители – все покидают Россию. Великий Исход! Под музыку! Не «семь-сорок», не Мендельсон, не Гершвин. Великая музыка! Великий мюзикл! Великая танцовщица! Евреи покидают Россию, пританцовывая. Извините за каламбур. Перед войной с Украиной Россия остаётся без интеллигенции. Голая, нагая, бессмысленная. Все знания, все открытия, все чертежи, все картины, все рукописи, все достижения евреи уносят с собой, оставляя высохшую безводную пустыню. Обезвоживание, великое обезвоживание России!

Ушац захлёбывался, смеялся, издавал тирольские вопли, астматическую икоту. Он торопился уцелеть. Торопился удержать полковника от выстрела. Ужасался бешенства, пробегающего в глазах сельского учителя.

– Наседкин предлагал мне сотрудничать! Но я отказался! Я патриот России. Так и доложите руководству. «Ушац – патриот России». Я готов помогать!

– Верю, Леонид Семёнович. Мы вам верим. ваша связь с Наседкиным очень для нас важна, – Морковин хлюпал носом, сорил порошинками, распутывал сумбур изречённых Ушацем слов, укладывал их по полкам своего невместительного мозга. Так хозяйка расставляет в погребе закупоренные соления и маринады. Ушац трепетал. Он был спасён. Выстрел не последовал.

– Всё, что вы сообщили, Леонид Семёнович, очень важно. Продолжайте общаться с Наседкиным. Влейтесь в проект «Великое обезвоживание». Возглавьте его. Станьте его душой. Вы нам очень нужны здесь, в России. Но ещё больше за границей. Руководство очень на вас надеется.

Ушац ликовал. Он присутствовал при борьбе разведок, был участник этой борьбы. Боролся за обе стороны. Был «двойной агент». «Двойной агент! Двойной агент! Творец иллюзий. О, как смешон этот полковник-неудачник! С таким лицом, да в калашный ряд! Не в свои сани не садись! Назвался груздем, полезай в кузов! Мал золотник, да дорог! Я, я золотник! Но я и серебряник! И пусть теперь Ядринцев на Лубянке доказывает, что он не маршал Тухачевский!»

Ушац покидал явочную квартиру в Свиблово – вдохновенный. Иллюзии продолжали плодиться. Так затейник выдувает из трубочки мыльные пузыри, перламутровые, прозрачные, трепещут, срываются с трубочки и летят, дивно переливаясь.

«Дивно переливаясь! Дивно переливаясь!» – повторял Ушац, садясь в машину.