Все дни после бегства из дома Ирина была притихшая, погасшая. Казалось, все косточки её были перебиты, все жилки порваны. Она лежала под пледом, лицом к стене. Ядринцев её не тревожил, ходил на цыпочках, словно в доме были скрипучие половицы. Звал к столу, она отказывалась. Он приносил ей кофе, бутерброды. Она чуть притрагивалась. Он боялся уйти из дома, заказывал по телефону пиццу, виноград, персики. Она почти не ела, дремала.

Ядринцев чувствовал, что поразивший её недуг, поселившаяся в ней тьма медленно её покидают. Она поднималась с дивана, шла к зеркалу, водила гребнем по волосам.

– Хочешь послушать музыку? – предлагал Ядринцев. Она отказывалась.

– Хочешь посмотреть сериал? – Она качала головой.

– Хочешь, расскажу небылицу? – Она подошла к нему и поцеловала в щёку.

Ядринцев счастливо, на цыпочках, отошёл, боясь спугнуть в ней эту внезапную нежность. Работая за компьютером, он увидел, что Ирина ходит по комнатам и касается предметов, мебели, висящих на стене коробок с бабочками. Платком отирает с них пыль, невнятно шепчет.

– Что ты делаешь?

– Хочу, чтобы твои вещи меня не чурались. Я с ними разговариваю. Они становятся ко мне добрее.

Ядринцев собирался навестить отца, хотел выбрать чистую рубаху. Все рубахи были несвежие. Он забыл сунуть их в стиральную машину. Нашёл чистую, не глаженную. Петли на рубашке были узкие, пуговицы с трудом пролезали. Он мучился, не мог застегнуть манжету. Она смотрела, как он раздражённо борется с пуговицей. Подошла.

– Я помогу.

Коснулась его руки и продела в петлю маленькую перламутровую пуговку. Он боялся шевельнуться, видя близко от своих губ её тёмные брови.

– Я навещу отца, оставлю тебя ненадолго. Ты не уйдёшь? – он боялся, не проснётся ли в ней её страдание, не убежит ли она. – Не уходи без меня.

– Не уйду, – послушно обещала она.

Отец Ядринцева – Степан Данилович – жил одиноко в большой квартире на Сретенке. Жена его, мать Ивана, скончалась одиннадцать лет назад, и Степан Данилович, однолюб, долго горевал, плакал, чуть не каждый день ездил на Ваганьковское кладбище, а потом затих, печально уединился, одиноко старился. Ядринцев, весь в поездках, в творчестве, не часто навещал отца. Видел, как от раза к разу он тает. Западают полные теней щёки, выступают надбровные дуги, слёзно, умоляюще смотрят из глазниц выцветшие стариковские глаза. Будто испуганно просят простить за неведомую вину, но не находят прощения.

Ядринцев купил свежий, пахнущий пекарней хлеб. Заехал на рынок и взял у азербайджанцев осетрину, белую, с янтарной слезинкой. Розовую поморскую сёмгу, на которой блестела прилипшая перламутровая чешуйка. Банку красной икры, где в каждой икринке мерцала капля солнца. Лакомства для отца, ленившегося готовить. Консервы, нарезки, а то и «Доширак», который он называл «кормом птиц небесных».

Отец открыл дверь, и они не обнялись, а только коснулись плечами. Ядринцев ощутил худобу отца, костлявость рук, сутулость спины, слабость ног, которые, казалось, подгибались в коленях.

– Ну, хорошо, спасибо, зашёл.

Отец был в домашней блузе, застиранной, несменяемой, к которой привязался и не хотел менять на другую. Прятался в неё, как улитка в завиток ракушки.

– Ну, ну, проходи. А это ещё зачем? – он ворчливо журил сына за подношения, но Ядринцев видел: отец рад гостинцу. – Давай чаёвничать.

Они пили чай на кухне. Ядринцев резал осетрину на белые лепестки с ядрышком хорды, мазал на хлеб масло. Отец совал в рот бутерброд, жевал, закрыв глаза, двигая коричневым кадыком. Ядринцев радовался, что отец получает от еды удовольствие.

– Ну, что в мире творится? Где был? Что делал?

– Был в Питере. Посетил завод. На ледоколе в рубке мой дизайн. К весне спустят на воду. Волобуев – богатырь.

– Таких ледоколов у России должно быть сто, а мы один никак не достроим.

– Будет и сто.

– Сотый твой внук построит, – отец сердито отложил бутерброд и раздражённо винил Ядринцева за отсутствие ста ледоколов. – А Волобуев – богатырь, не мне чета.

Отец посмотрел на свою руку. На пальцах почти не осталось плоти, проступили кости, вились чёрные вены, желтели неухоженные ногти. И глядя на форму отцовских ногтей, Ядринцев увидел их сходство со своими, розовыми, ровно подстриженными. Родовое сходство больно тронуло. Захотелось прижать к себе отца, не отпускать от себя, не дать уйти.

– Вчера сообщили из Торговцева. Наша изба сгорела.

– Как? Почему?

– Не знаю. Может, замыкание. Или подожгли. В доме жить надо, а без жильца дом погибает. Мама наша была жива, ездила. Любила Торговцево. А мы с тобой избу забросили. Старое, оно такое, заботы требует.

Ядринцев угадал горькую мысль отца. Отец, как и старая изба, нуждался в уходе. Тосковал по жене, никого не пускал в дом. В сгоревшей избе сгорела их общая счастливая жизнь, когда все они были вместе. Изба своими венцами, суками, белой печью, оконцами, на которых зимой расцветали белые папоротники, а летом бегали тени чудесной берёзы, – обнимала их, сберегала, а они берегли избу. Они любили её, а изба любила их. Крепко стояла среди дождей, снегов, листопадов.

– Поедем в Торговцево, посмотрим, что осталось.

– Осталось пепелище, сынок. Зачем ворошить пепел? Пусть зарастёт травой.

Они молча сидели, поминали избу.

Она была большая, высокая, над рекой, с далёкой, на другом берегу, колокольней. Досталась Ядринцевым от крестьянской семьи, переехавшей в город. Ядринцев, мальчиком, шаря в тёмном сарае, находил деревянное корыто, долблёную ступу, деревянные, с гнутыми полозьями, сани, деревянный гребень для расчёсывания льна, колёсную прялку, деревянные лопаты, деревянные вилы – множество приложений к деревянной избе, которая пустила к себе новых жильцов, окружила наивной стариной. Теперь всё это сгорело, пополнив своим пожаром множество других пожаров, где сгорали избы, дворцы, города, царства, и человечество избавлялось от прошлого, предавало его огню, превращало в пепелище.

– А помнишь, Ваня, как мы с мамой катали тебя на санях? Снег сходил, текли ручьи, мы тянули санки по ручьям, а ты сидел, хохотал, погонял нас прутиком?

Отец вытянул шею, глаза в глубоких глазницах стали зорче. Он вглядывался в ту даль, где всё сверкало, струилось. Влажно туманились леса, летели чибисы, и все трое, счастливые, любящие, ликовали среди весны, и изба встречала их скрипучим крыльцом, высоким порогом, кружевами резных наличников.

– Пап, а помнишь, ты показал мне заповедный луг? Я был совсем маленький, ноги заплетались в траве, не хотел идти, и вдруг тот луг! Ослепительный, сверкающий, в росе, в солнце. Тысячи цветов. Бабочки, стрекозы, шмели! Мы ходили по лугу, и ты называл мне цветы. Мышиный горох, заячья лапка, кукушкины слёзы. Какие там были колокольчики, ромашки! Мы собрали букет и принесли маме. Она целовала букет. Он стоял в избе, и в нём чудом оказался зелёный бронзовый жук.

– А ты помнишь, как ходили ночью к стогам, смотрели на звёзды? Стог был высокий, крутой. Ты цеплялся за травины и соскальзывал. Мы с мамой подняли тебя на стог и лежали. Небо огромное, чёрный бархат, и бессчётные звёзды, туманности, Млечный путь. Я учил тебя угадывать звёзды. Большая медведица. Кассиопея. Весы. Ты повторял, водил пальцем по звёздам. Казалось, на нас с небес льётся роса, кто-то посылает нам свои поцелуи.

Ядринцев вспоминал. И процесс этот был сладостным. Вместе с отцом они воспроизводили сцену за сценой, и это делало их неразлучными. Они вспоминали благоговейно. Это был обряд воскрешенья.

Они воскрешали сарай, в котором жили ежи. Отец ловил ежа, обматывал его колючий ком курткой, приносил в избу, и они смотрели, как из колючек выглядывает пугливая пуговка носа, чёрные бусины глаз. Они вспоминали утро, когда вышли на крыльцо, и на тополе сидели совы, семейство серых сов с жёлтыми глазами. И гроза, когда в реку падали синие молнии, попадали в старую церковь, и её купол горел, тлел, дымился, пока не пал на землю. Мужики, что жили по соседству, тощий, вяленный на солнце Чиж, привязывал косы к велосипедной раме. Кулик, громогласный, хмельной, будивший своим рыком деревню. Акимыч, строгий мыслитель, уразумевший многие смыслы. Чебурашка, отсидевший в тюрьме и искавший, где бы чего украсть. И чудесные старухи, русские вдовы, с выплаканными глазами, благородные в своём неутешном горе. «Как чувствуешь себя, Тимофеевна?» – «Должно, с талыми водами сойду».

Они с отцом воскрешали из мёртвых маму, чудесную, обожаемую, живущую после смерти в Царствии небесном, в Небесном царствии их воспоминаний.

– Да, Люся, Люся! Как мне её не хватает! Она тебя вырастила, а я так, почти не замечал, как ты растёшь. Плохой из меня отец, – он горько мотал головой, и Ядринцев остро заметил, как постарел отец, как он гаснет, как надвигается затмение, и он погаснет и скроется из вида, и не с кем будет вспомнить избу, ночные стога, ежей, желтоглазых сов и тот вечер, когда мама, уже больная, стояла на огороде и смотрела на закат, долго, пока заря меркла, и они с отцом тайком наблюдали за ней, и в глазах отца блестели слёзы.

– Нет, пап, ты прекрасный отец. Ты научил меня названиям цветов и именам звёзд. Ты ненароком подкладывал мне книги, и я прочитал Экзюпери и Андрея Платонова. Ты мало бывал дома, уезжал на космодромы, в другие города на заводы и лаборатории. Возвращался коричневый от казахстанского солнца. Мне казалось, от тебя пахнет полынью. Ты мало рассказывал о своей секретной работе, но я знал о ракетных пусках, о твоих друзьях. Они казались мне великанами. Из их ладоней в небо взлетали ракеты, они развешивали среди звёзд спутники. Ты занимался «звёздной навигацией», объяснял мне, как ракета, ориентируясь по звезде, может перелететь океан и достигнуть цели. Должно быть, на стоге, когда мы смотрели на звёзды, ты отыскивал ту звезду. Я видел, как ты погружён в работу, как восхищаешься друзьями, как относишься к маме. Всё это были уроки, которые ты мне давал. Ты был прекрасным отцом, и им остаёшься.

Ядринцев видел, как тронуло отца его признание.

Плечи под ношеной блузой расправились, тёмные морщины, по которым текла его старость, обмелели, глаза из-под хмурых седых бровей ярко блеснули.

– Да, да, было великое время! Мы создавали великую эпоху и работали на великое будущее. Меня окружали творцы, русские гении. Нас было много, тысячи, миллионы. Вся страна состояла из русских гениев. Каждый ракетный пуск приближал будущее. Ещё один лунный спутник, ещё одна межпланетная станция, ещё одно открытие, и будущее распахнётся, из него хлынет свет. Мы были военные инженеры. Наши ракеты несли термоядерные заряды. От наших взрывов могли погибнуть Лондон, Париж, Вашингтон. Но мы верили в свет. Все напасти, вся тьма, все беды прошлого канут, и мы будем жить в стране негасимого света!

Отец был блаженный. Время вытопило из него всю тьму, все плотские устремления, все страстные честолюбивые помыслы. Оставило только свет. Так горы под воздействием солнца, воды и ветра теряют летучие породы, оставляя нерушимые граниты. Эти, подверженные эрозии горы приобретают фантастические формы птиц, зверей, рыб. Отец был горой, из которой ветер истории унёс все сыпучие породы, оставил гранитное изваяние орла с приподнятыми плечами, нахохленной головой и сжатым клювом.

– Мы работали так, будто нами руководил Господь Бог. Мы выполняли Божью работу. Он поручил нам её сделать, и мы её сделали. Я был на Байконуре в тот великий день!

Отец помолодел, обрёл былую стать. К нему вернулась мужественная красота. Пепельное лицо порозовело. Исчезла в бровях седина. Глаза стали свежие, синие. Он смотрел мимо Ядринцева, в кухонное окно, за которым близко, заслоняя небо, теснилась стена соседнего дома. Он видел серебристую казахстанскую степь, голубое необъятное небо, белоснежный столп гигантской ракеты «Энергия», прилепившийся к ней корабль «Буран», словно уснувшая бабочка.

– Это был триумф науки, триумф техники, триумф государства, триумф русского человека, который сберегал государство, верил, что оно станет «страной негасимого света». Иван Калита завещал сыновьям беречь государство, править так, «чтобы свеча не погасла». Ракета «Энергия» была, как свеча, которая не погасла. А «Буран» был, как бражник, который, ты помнишь, трепетал в вечерних травах за избой на нашем огороде. В корабле был телескоп, поймавший лучик звезды, которую мы с тобой углядели, лёжа на стоге. Перед пуском мы все молились. Все были атеисты и все молились. Потому что знали, делаем Божью работу. Вскипела под ракетой земля. Она, матушка, в синем зареве повисла над степью, а потом плавно ушла в небо. Я думаю, ни в одной церкви, ни на одну пасху не молились так, как молились мы на Байконуре. Когда «Буран» вернулся и остывал на краю взлётного поля, и все ринулись к нему, желая коснуться горячего оперения, я бежал вместе со всеми. Вот эта рука, сынок, гладила по спине космическое существо, его горячую чешую.

Отец держал над столом руку с растопыренными пальцами, поворачивал, смотрел на ладонь. Ядринцев старался разглядеть на ней линию жизни. Отец же смотрел с благоговением, словно это была не рука, а мощи чудотворца, касавшегося великой святыни. Пальцы начинали дрожать, сжались в сухой тёмный кулак, который всё сжимался. Лицо отца становилось пепельным, по морщинам текли злые чёрные реки, глаза дрожали в глазницах, из губ, мятых, искусанных, вырывался сип.

– Убийцы! Ракету убили! «Буран» убили! Страну убили! Прокрались, как тати в ночи, проползли, как черви, и изгрызли! Всё! Дотла! Ненавижу! – отец был белый, кровь отхлынула, синие глаза стали жуткие, чёрные. Ядринцеву казалось, что отец умрёт. Ненависть сжигала в нём последние силы жизни. Он шатался на стуле. – Закрыли проект! Закрыли заводы! Закрыли лаборатории! Разогнали коллективы! Такие заводы больше никогда не построить! Такие коллективы больше никогда не собрать! Такое государство больше никогда не поднять! Они разрубили ракету. Двигатель вывалился, как грыжа. Они сломали «Буран»! Завод, где строили «Бураны», стал штамповать канцелярские скрепки, а недостроенный «Буран» увезли с завода, поставили на посмешище, сделали там общественную уборную! Надругались! Над убитой страной надругались! Над Космосом надругались! Ненавижу!

Ядринцев налил в стакан воду, поднёс отцу. Но тот оттолкнул стакан. Вода разлилась, стакан разбился. Ядринцеву показалось, что отец оттолкнул его, гонит прочь, винит за разрушение «Бурана», за гибель государства, «страны негасимого света».

– К нам на завод приезжал Горбачёв, сияющий, обольстительный. Всех очаровал, улыбался, жал руки инженерам, рабочим, вдохновлял на труды. Если бы я знал! Если бы я предвидел! Подошёл бы к нему и убил! Прямо в лоб! В глазированную лысину! В чёрную метину! Спас бы ракету, спас страну, спас Космос! – отец смотрел на свой сжатый кулак, будто в кулаке сжимал орудие убийства, которым спасал Космос. Но кулак сжимал пустоту, Космос не был спасён. Отец, облитый водой, среди осколков стакана, был повинен в гибели Космоса.

Они молча сидели. Отец, понурый, согбенный, напоминал старого грифа с голой шеей и приподнятыми костлявыми плечами.

– Папа, хотел спросить. Ты никогда не рассказывал. Я помню в детстве был такой случай. Тебя хотели арестовать. Ты готовился к тюрьме, жёг бумаги. Мама плакала, собирала тёплые вещи. Потом всё улеглось, успокоилось. Что это было, папа? – Ядринцев спустя много лет вспоминал те злые дни, когда отец запирался дома, метался по комнатам, не отвечал на звонки, кричал в телефон: «Я прокажённый! Никогда не звони!»

– Что это было, папа?

Отец молчал, отводил глаза. Ядринцев больше не спрашивал. Этот давний эпизод так и останется неразгаданным, пополнит фамильные секреты и тайны, которые уйдут навсегда вместе с членами рода.

– Я готовил убийство. Не Горбачёва. Его хорошо охраняли. Его приспешника. Из тех, кого называли «прораб перестройки». Страну убивали, и никто не встал на защиту. Могучая армия, её генералы трусливо поджали хвост, а их пинали, вышвыривали из Европы. Комитетчики, «орден меченосцев», скрылись по чуланам. Партийцы, учившие жить, жгли партбилеты. «Красные директора» отдавали великие заводы на разграбление. Ни одного протеста! Ни одного выстрела! Я решил сделать выстрел.

Отец сжал веки. У глаз образовались тонкие, как лучики, морщинки. Казалось, отец прицеливался.

– В Вильнюсе смутьяны брали штурмом телецентр. Милиция защищала башню. Был бой, были трупы. Горбачёв не защитил милицию, отдал на растерзание смутьянам. Одних арестовали, другие бежали в Москву. Меня познакомили с их командиром. Я сказал: «Хочу отомстить». – «Я тоже». – «Тогда убей!» – я показал фотографию. «Где живёт? Надо организовать наблюдение. Выход на работу. Возвращение. Маршруты передвижения. Нужно время». – «Оружие есть?» – «С собой. Моим людям негде жить. Их ищут». – «Бери ключи от избы». Дал им ключи. Они жили в нашей избе. Акимыч мне после рассказывал. «Я, говорит, сразу понял, убийцы!» Всё уже было готово, назначили день, час, выбрали позицию для стрелка. К моему стрелку приходит генерал. «Так и так, сворачивай удочки. Тебя засекли. Бери своих мужиков и мотай. А заказчика мы арестуем». Стрелки погрузились в машины и исчезли. Говорят, ушли за границу. А я ждал ареста. Не случилось. Видно, в органах ещё оставались люди, помнящие присягу.

Отец умолк. Лучики вокруг его глаз исчезли. Отец перестал прицеливаться. Пуля, которая могла изменить ход русской истории, так и осталась в стволе.

– Ваня, твой дед Данила Кузьмич лежит в могиле под Сталинградом. Их поколение создавало страну, защитило её, передало мне великую державу. А я её профукал. Моё поколение профукало державу. Подлое, трусливое, мелкое поколение! Передаём вам развалину. Вам корчиться, изворачиваться, пыжиться, делать вид, что вы дети Великой России. Вы дети предателей, которые предали Родину. Я предатель. Меня можно только презирать. Меня презирает мой отец, лежащий в сталинградской могиле. И ты меня презираешь! – голос отца задребезжал.

Ядринцев взял его коричневую костлявую руку.

– Ты великий человек, отец. Горжусь, что я твой сын. Мы восстановим страну. Построим по твоим чертежам ракету. Я отыщу звезду, которую ты показал, когда мы лежали на стогу. Свеча не погаснет, отец!

Они прощались в прихожей. Не обнялись, а только коснулись плечами.

Дома Ядринцев, едва вошёл, услышал рокот стиральной машины. Пахло стиральным порошком. По комнатам на распялках были развешены и сохли выстиранные рубахи, белые, розовые, голубые. Ирина с тревогой смотрела на него, так ли она поступила, не совершила ли самоуправство. Ядринцев смотрел на разноцветные рубахи, на Ирину, на её вопрошающие глаза. Подошёл и поцеловал ей руку.