«Эстетика магического конструктивизма» обернулась для её создателя Ушаца катастрофой. Истерзанная, распятая на диване Ирина, её заломленные руки, раздвинутые голые ноги, искусанный рот. Но «эстетика магического конструктивизма» была оружием, проходившим полигонные испытания. Во время испытаний случаются сбои, оружие выходит из-под контроля. На маскараде у Лазуритова оружие вышло из-под контроля, случился взрыв, взрывная волна накрыла Ирину, оглушила Ушаца. Но испытания оружия будут продолжены, и оно поступит на поле боя.

Так думал Ушац, поедая грузди в гостинице «Гельвеция», запивая пьяным напитком «Янус».

Ему предстояла вечеринка, оформленная в духе «магического конструктивизма». По наущению Ушаца высокий чиновник мэрии арендовал под вечеринку крейсер «Аврора». На борт легендарного крейсера приглашались люди «узкого круга». Обсуждался вопрос, какой будет Россия, когда очнётся и вернётся на путь европейского развития. После дискуссии предполагался ужин и оргия, задуманная Ушацем, как осквернение алтаря.

Крейсер «Аврора» был алтарь, у которого молилась революционная Россия. Революционной России давно не стало, но тайная молитва продолжалась. Осквернение алтаря прерывало молитву, исключало повторные революции, направляло известный выстрел «Авроры» в историческую пустоту.

Ушац приехал к пирсу, у которого упокоился на вечную стоянку крейсер. Ночной Петербург сверкал, как бриллиантовый перстень. Мост казался золотым коромыслом, на котором висели берега с дворцами, особняками, колоннадами. Нева, тёмная, ледяная, была оплавлена набережными с дрожанием бегущих огней. Крейсер был вморожен в лёд. Тяжеловесным корпусом, нелепыми трубами, ребристыми строениями и корабельной пушкой был прекрасен и старомоден. В нём, как в слитке, остыло время. Им хотелось любоваться, как любуются в зоопарке уцелевшим от исчезновения животным. Он был похож на старинный утюг, какие наполняли раскаленными углями, хозяйка прыскала изо рта воду на мятые рубахи и скатерти, водила чёрным клином по складкам, боясь прожечь белоснежную ткань. Крейсер «Аврора» был тот утюг, что прожёг скатерть русской истории. Такие сравнения рождала фантазия Ушаца, когда он любовался крейсером, наблюдая, как дорогие машины останавливаются у пирса, и именитые гости восходят по трапу на палубу.

На крейсере было множество закоулков, отсеков, – рубка, башня, кубрик, машинное отделение, офицерские каюты. Встреча проходила в кают-компании, где когда-то офицеры собирались на трапезы или сходились на совещания по приказу командира.

Длинный, с мягкими округлостями стол из смуглого дуба был инкрустирован светлыми породами дерева. На одной стене висел портрет государя в старой раме, казалось, уцелевший с тех времен, когда офицеры в день тезоименитства поднимали бокалы и пили здоровье его императорского величества. Другую стену занимало большое окно, виднелась тёмная Нева и далёкий, жемчужный, в ночном озарении, Зимний дворец. И через много лет он оставался для крейсера мишенью.

Приглашенные на встречу все знали друг друга, встречались на форумах, банкетах, похоронах, бурных празднествах. Входили в советы директоров, держали деньги в одних и тех же банках, жили по соседству не только в элитных посёлках под Петербургом, но и в окрестностях Лондона, на Лазурном берегу и побережье Испании. Некоторые породнились, переженили сыновей и дочерей. Они были семьёй, сошлись на семейный совет.

– Дорогие сообщники, – добродушно пошутил устроитель встречи чиновник мэрии Сладкой, – лучший способ спрятаться от соглядатаев, это собраться у них на виду. Сталь «Авроры» защитит нас от прослушки, трап охраняется, а действия подводных пловцов затрудняет невский лёд. Наш друг Леонид Семёнович Ушац, как морская раковина. Бессловесный, он издаёт шум моря!

Сладкой имел сливочное маслянистое лицо, бородку светлым комочком, розовые губы, не увядшие с годами, а розовеющие с каждой речью, произнесённой на юбилее, при открытии памятника, в телешоу, на панихиде, во дни городских торжеств.

– Наша встреча – не масонское собрание, не тайная вечеря, не дискуссионный клуб. Это театр, придуманный Леонидом Семёновичем Ушацем. Встреча друзей, которые решили обменяться суждениями о наших русских делах. Мы хотим заглянуть за горизонт и понять, что ждёт Россию-матушку после всех крутых перемен, стоивших благополучия многим нашим друзьям, да и нам с вами. Увы, увы, ещё не скоро мы соберёмся на моей вилле в Дорчестере, – лицо чиновника опечалилось, а губы некоторое время шевелились, смакуя слово «Дорчестер», как смакуют сладкий ломтик дыни.

Ушацу захотелось кончиком столового ножа поддеть с лица Сладкого сливочное масло и намазать на хлеб.

– Нам нужно не профукать час «икс», – совладелец Петербургского порта Лютиков ковырял заточенным ногтем дубовый стол, выковыривая инкрустацию карельской берёзы. Он был худ, узкоплеч, состоял из узлов и жил, имел коричневый вислый нос, походил на чурчхелу из орехов, залитых отвердевшим клеем. – Дни «начальника» сочтены, – Лютиков перестал ковырять стол и поднял палец с заточенным ногтем к потолку, сам же вжал голову в плечи. – Он довёл страну до ручки, и скоро всё станет сыпаться. Нужно, чтобы обломки не упали нам на голову. Иначе нам не помогут пластмассовые каски.

Ушац подумал, если разломить Лютикова надвое, то увидишь орехи, окруженные резиновой мякотью.

– Он доиграется. Америка ему не простит. С Америкой так нельзя разговаривать, – банкир Григорян посмотрел вверх, куда указывал палец Лютикова, и покачал головой, укоряя неразумного «начальника». – Ой, нельзя! Ой, нельзя!

Григорян был курчав, с глубокими чуткими ноздрями и толстой губой. Он был похож на овцу зангезурской породы. Таких овец Ушац видел в горах Гориса, и оттуда же был Григорян.

– Мы перехватим власть, когда она станет валиться. Мы её, миленькую, подхватим, а не то получим «начальника» с усами и трубкой, – депутат Рубин был кругленький, с белёсыми волосиками, седой щетинкой, с голубыми девичьими глазками. Он напоминал клюкву в сахарной пудре. Если надавить на беленький шарик, брызнет красный сок, кровь вкладчиков.

– Без церемоний! Слышите, без церемоний! С корнем, с корнем! Не досмотрели, оставили корень! Теперь со всей жестокостью! Трибунал! Не Гаагский суд, а военно-полевой! К стенке, к стенке! До девятого колена!

Сыроедов, юрист нефтяной компании, сжимал кулак, выдирая невидимый корень. Кулак был мощный, как гвоздодёр, от сжатия посинели костяшки пальцев. Ушац сморщился, слыша скрип выдираемого гвоздя, вбитого в чью-то ладонь. Все, кого созерцал Ушац, были похожи. Гладкие, отшлифованные, способные жить среди напастей. Они были мидии, приклеенные к большому камню. Камень был властью. Этот камень начинал разрушаться. Мидии чувствовали разрушение камня и искали другой камень.

– Будем крайне осторожны, друзья! Мы верны «начальнику», никакого заговора, никакой революции! Будьте уверены, Америка управится и без нас, – владелец популярного интернет-канала Грузовиков оглядел стол большими воловьими глазами. Выпуклые, лиловые, слёзные глаза полнились печали о времени, когда вол был огненным яростным быком. Тогда Грузовиков, пылкий либерал, близкий к Гайдару, влиял на политику, создавал и разрушал репутации, получал дарения от миллиардеров. Теперь его канал захирел, его грозили закрыть, олигархи отказали в деньгах, и в глазах, прежде пылающих и отважных, появился испуг. – Я, друзья, встречался с американским консулом. Он намекнул о событиях, которые очень скоро избавят нас от «начальника». Но это дело Америки.

Ушац видел в Таиланде похожего вола. Вол понуро стоял у изгороди. Рога были обломаны, шкура в лысинах. Его облепили огромные зелёные слепни. Он их не отгонял и плакал, чувствуя близкое заклание.

Ушац каждому из приглашённых на «семейный совет» находил образ, отыскивал его в мире животных, среди древесных плодов или гастрономических блюд. Эти образы, отобранные у прототипов, он помещал в свои фантасмагории. Они послушно занимали место в его игрищах, питали «эстетику магического конструктивизма».

Лишь один из гостей был ему мало известен и не вмещался в образ животного, овоща или съестного блюда. Артур Витальевич Наседкин прибыл на «совет» из Франции или Бельгии. Род занятий его был неясен. Он пользовался влиянием в российских элитах, был вхож во власть, дружил с Ремом Аркадьевичем Пилевским, знался с «рыбьем королём» Костоньянцем и рекламным магнатом Лазуритовым. Его связывали с опальным олигархом, живущим в Германии и сеющим русскую смуту.

Ушац, щедро наградив членов «совета» именами зверей и обеденных блюд, подыскивал образ для Артура Витальевича Наседкина. Он был моложав, молодость давалась любовным уходом за внешностью, диетой, салонами спа, «кабинетами красоты». У него были длинные чёрные волосы, почти до плеч, отливавшие синей сталью. Лицо покрывал оранжевый загар, каким одаривает утреннее морское солнце на Майорке или в Копакабане. Глаза острые, цепкие, словно в глазах когти. Он впивался глазами в говорившего гостя, как в добычу и замирал. Казалось, он пьёт его кровь. Но он не был похож на вампира. Он проводил исследование. Подобно геологу, брал пробу грунта, чтобы унести в лабораторию и там исследовать на наличие полезных минералов. Он направил на Ушаца ястребиные глаза, и Ушацу показалось, что Наседкин угадал его утренний ужас, распятую на диване Ирину, бегство по городу, погоню золотого шара.

– Господа, позвольте огласить список, который я составил по вашей просьбе в результате согласования. Так может выглядеть власть Петербурга с приходом новых времён, – член Общественной палаты Дунгалов достал из кармана сложенный листок бумаги. Руки, разворачивающие листок, дрожали. Листок был раскалённый и жёг пальцы. Дунгалов читал голосом, в котором слышался стон птицы выпь.

– Губернатор Санкт-Петербурга Сладкой. Председатель Законодательного собрания Сыроедов. Председатель Правительства Лютиков. Министр культуры Грузовиков. Прокурор города Дунгалов, – назвав себя, Дунгалов затрепетал, тоскливо взглянул на дверь кают-компании, порываясь убежать, – Но это, сами понимаете, не подпольное правительство, не теневое, не в изгнании! Это всего лишь игра, театр. Ролевые игры. «Если бы я был Президент», «Если бы я был директор». Ни так ли, Леонид Семёнович?

– Всё так, Михаил Артемьевич, – Ушац оставил за Дугаловым образ птицы выпь, опустившей клюв в воду болот, издающей стон надгробных рыданий.

– Теперь же пусть поделится своими мыслями Артур Витальевич Наседкин, – губы Сладкого порозовели словно вкусили нектар этого имени, – Артур Витальевич почтил нас своим посещением. Мы знаем, что наше сообщество привлекает внимание достойных людей, которые вынуждены на время оставить Россию. Но их возвращение, не сомневаемся, состоится в ближайшее время.

Наседкин вырвал когти из трепещущей плоти Дунгалова, поднялся, колыхнув волосами, так что они завитками легли на модный пиджак.

– Как прекрасно, друзья, вновь оказаться в Петербурге! Петербуржцы, как никто, остро чувствуют роковой отрыв от Европы. Петербург – это и есть Европа. Если хотят отломить Россию от Европы, пусть разорят Петербург и построят на его месте вторую Казань. Да, Россия оступилась. Да, случился вывих, она хромает. Да, больно! Да, трудно шагать! Русская история капризна, но не безумна. Вывих будет вправлен. Мы снова вернёмся в Европу. Многие из наших друзей не выдержали гонений и покинули Россию. Вы остались. Вы русские европейцы. В Петербурге, столь вами любимом, незримо присутствуют Кёльнский собор, Колизей, Вестминстерское аббатство, Нотр-Дам. Мы поклоняемся священным камням Европы. Можно уничтожить организацию, партию, политическую структуру, но нельзя уничтожить дух. Вы сберегаете дух, а из духа вновь возродятся партии, организации, структуры. Мы, господа, накануне грандиозных событий. Мир качается на ржавом гвозде, который гнётся и скоро сломается, и мир полетит в пропасть. В этом падении Россия воскреснет. Через страдания, слёзы, а иначе мы не умеем, Россия вернётся на европейскую дорогу. И очень скоро, я уверен, мы снова соберёмся, на этот раз, на вилле господина Сладкого в Дорчестере.

Наседкин опустился на стул, колыхнув чёрными волосами с синим стальным отливом.

– Леонид Семёнович, – глаза Наседкина остро цапнули Ушаца, – отойдём. Перемолвимся парой слов.

«Русские европейцы» продолжали наполнять будущую петербургскую власть министрами, депутатами, судьями. Ушац и Наседкин покинули кают-компанию, по железному коридору прошли в рубку. Старинный компас в медной оправе. Штурвал из тяжёлого дуба. Переговорные трубки, ведущие в машинное отделение. Толстое стекло, и за ним волнистая тьма Невы, жемчужная гирлянда набережной, оранжевое сияние дворца, у которого с «Авророй» таинственная любовная связь после мимолётного поцелуя.

– Мы не были прежде знакомы, Леонид Семёнович. Но я вас прекрасно знаю. У нас общие знакомые. Рем Аркадьевич Пилевский, Игорь Рауфович Костоньянц, Виктор Львович Лазуритов. Сегодня говорил по телефону с Ремом Аркадьевичем. Он с восторгом рассказывал о вашей идее с парапланами, о «зерне русского величия».

– Рем Аркадьевич создаёт партию и нуждается в ярком старте, – Ушац хотел угадать, что кроется за этим осторожным выведыванием. Он сжимал рукояти штурвала, пробуя повернуть колесо, но оно было закреплено и не двигалось.

– Я очень ценю Рема Аркадьевича. Он последний из великих реформаторов, кто удержался в России. Но создание партии в современной России невозможно. После всех политических погромов люди боятся вступать в партии. Я стараюсь предостеречь Пилевского, уберечь от старомодных начинаний, – казалось, Наседкин хочет взять в союзники Ушаца, чтобы тот отговаривал Пилевского от никчёмной затеи.

– Меня интересует красота, а не политика, – Ушац уклонялся от политической темы. – «Парапланы Пилевского» несут над Москвой весть о рождении «партии красоты», – Ушац давил рогатые рукояти штурвала, желая изменить курс русской истории. Но история не меняла курс, и это разочаровывало. Он умел воздействовать на русскую историю, но здесь она была вморожена в лёд. Тупой, как колун, крейсер был не в силах пробить полынью. Крейсер влюблённо смотрел на Зимний дворец и не хотел менять курс.

– Вы угадали мою мысль, Леонид Семёнович. Вы мой единомышленник. На исторический процесс можно воздействовать крылатыми ракетами, политическими убийствами, а можно воздействовать красотой. Красота – это оружие. «Эстетика магического конструктивизма» – оружие. Вы, Леонид Семёнович, великий оружейник!

Ушац давил рулевое колесо, но оно не двигалось. Соединённое с другими малыми и большими колёсами, оно приводило во вращение мировое колесо. Русское колесо находилось в руках Ушаца, и он хотел его сдвинуть с места, изменить ход мировой истории.

– Ваш мюзикл «Исход» – это оружие. Этим оружием можно произвести разрушения, сравнимые с атомным взрывом. Проект «Исход» сравним с проектом «Манхеттен», а вы – его Оппенгеймер.

– Я ищу деньги на этот проект, но никто не хочет помогать Оппенгеймеру.

– Мы дадим деньги на проект «Исход». Вы внесёте изменения в либретто и поставите грандиозный спектакль. Мы обещаем сцену, обещаем успех.

– Какие изменения я внесу в либретто? – Ушац давил колесо, желая раздробить лёд русской истории, чтобы открылась полынья, и стальная громада броненосца двинулась к оранжевому дворцу. Состоялось их долгожданное свидание, о котором мечтали век после случайного поцелуя.

– Первый акт вашего замечательного мюзикла… – Наседкин закрыл ястребиные глаза, а когда открыл, вместо хищных когтей теплились бархатные театральные сумерки, таинственное мерцание сцены. – Зловещий фараон обитает в чудовищном дворце, усыпанном рубиновыми звёздами. Злодей повелевает множеством покорённых народов, коих согнал в свою жестокую империю. Среди них еврейский народ. Евреи подневольно служат фараону. Они врачи, музыканты, поэты, строители. Краснозвёздный фараон мучит еврейский народ. Отбирает богатства, запрещает еврейские книги, сажает в тюрьму еврейских поэтов, убивает пророков, насилует прекрасных евреек. Евреи безропотно терпят. Фараон требует к себе на ложе прекрасную еврейскую деву Сару. Она избегает позора, обходит жилища евреев и побуждает их бежать от мучителя. Евреи внимают ей, покидают родные пороги и уходят в изгнание, совершают исход. Леонид Семёнович, мы можем найти танцовщицу, способную станцевать муку еврейского народа и его готовность к восстанию?

– О, да! – Ушац испугался чудесной вести. Наседкин угадал его утреннее потрясение, ужасный бег по городу, гнев Божий, наславший золотой шар. «Ирина, она! Ей это будет наградой! Она простит меня! Станцует свою ненависть к Лазуритову, а меня простит! Танец на Бродвее! Мой ей подарок!»

– Акт второй, – Наседкин повёл рукой, словно отстранял штурвальное колесо, компас, оранжевый дворец, синюю мглу невского льда. Открывал иное пространство, увлекал в него Ушаца, – Еврейский народ, ведомый Сарой, идёт по пустыне. Краснозвёздный фараон посылает погоню, Сара сбивает погоню со следа, проводит евреев через огненные горы, сквозь бушующее море, безводные пески. Еврейские кулинары пекут хлеб из «манны небесной». Еврейские инженеры добывают огонь, находят источники вод. Музыканты трубят в трубы, вдохновляя утомлённый народ. Евреи борются с чёрными пауками, обманывают одноглазых великанов, сражаются с обитающим в пустыне народом шеддим. И повсюду Сара, в битвах, в трудах, в песнопениях. Ведёт свой народ в Обетованную землю.

«Божественно! Волшебный театр! Мои фантазии! Мои сцены!» – Ушац воображал, как разверзается потолок театра, и на сцену, в зал, на актёров, на головы изумлённых зрителей сыплется «манна небесная». Выбегают чёрные гигантские пауки, и прекрасная танцовщица танцует, сражаясь с ужасным пауком, как тореадор, дразнит мерзкую тварь алым платьем, босой ногой.

– Акт третий… – Наседкин был повелитель. Он повелевал Ушацем. Он ведал. Он ведал священные тексты. Писал Ветхий завет. Мюзикл, который они вместе поставят, будет новым прочтением Ветхого завета. Моисей превращался в мечту. Мечта превращалась в танцовщицу. Танцовщицей была Ирина. Он любил Ирину, любил Ветхий завет, любил Наседкина.

– Акт третий. Еврейский народ достигает Обетованной земли. Голубые реки, солнечные озера, оливковые рощи, тучные нивы. Цветенье, благоуханье. Евреи торопятся построить себе жилища среди благоухающих рощ. Но Сара их останавливает. Прежде, чем строить свои жилища, нужно построить Храм и возблагодарить Бога за избавление от краснозвёздного фараона, за дивный дар – Обетованную землю. И евреи, вняв Саре, строят Храм. Они трудятся дни и ночи, они строят Храм из кедра и дуба, самшита и олеандра. Украшают Храм бриллиантами, топазами, изумрудами. Храм великолепен. Весь народ собирается в Храм и поёт псалом, славящий Бога.

Ушац пьянел, созерцал миражи. На сцене, среди музыки, танцев, молений воздвигается Храм. Из лучей, самоцветов, хрустальных вспышек. Он возникает не от земли, а спускается с неба. Балерина молитвенно воздевает к небу руки, и Храм спускается к ней в объятья. «Боже, какая сцена! Как прекрасна Ирина! Весь зал молится вместе с ней, воздевает руки. И божественное диво, огромный небесный бриллиант дарован народу за наше долготерпение, великие труды и великие молитвы».

– Акт четвертый, – глаза Наседкина, полные разноцветных туманов, волшебной перламутровой дымки, вспыхнули. В них просунулись ястребиные когти, отточенные и кривые, – Храм возведён, вознесена хвала Богу, можно вкусить благодатной жизни. Но в далёкой империи продолжает томиться под игом краснозвёздного фараона множество покорённых народов. И Сара решает избавить их от тирана. Она поднимается на хрустальную кровлю Храма. Еврейский народ в Храме поёт псалом. Сара внемлет звукам дивного псалма, вдыхает благоуханье рощ, озарена сверканьем бриллиантов и топазов. Произносит заклятье и направляет в краснозвёздного фараона луч огненной тьмы. В краснозвёздного фараона вонзается луч тьмы и сокрушает его. Гаснут рубиновые кровавые звёзды. Народы выходят из мрачных темниц империи. Славят еврейский народ-освободитель. Несут на руках Сару, как богиню мира.

Ушацу показалось, что он получил удар тьмы. Погасло оранжевое зарево дворца. Померкла гирлянда набережной. Через синий лёд Невы побежала трещина. И вода в ней была красная. Деревянный штурвал колыхнулся, броненосец пошёл, раздвигая промоину багровой сталью.

– Чёрный луч, этот «удар возмездия», сопровождается полётом американских крылатых ракет «ATACMS» и английских «Storm Shadow».

– Гениально! – ахнул Ушац. – Это и есть «эстетика магического конструктивизма»!

– Вы мой учитель, Леонид Семёнович, – потупился Наседкин.

Они молча стояли в рубке крейсера «Аврора». История, прикованная наглухо к пирсу, сорвалась и двигалась, круша льды.

– Есть ещё один вопрос, Леонид Семёнович. Мне поручено обсудить с вами ещё одну тему.

– Кем поручено? – Ушац ещё прежде, в кают-компании, чувствовал, что Наседкин не из числа «русских европейцев», собравшихся на тайный совет. Он явился извне. Быть может, совсем извне. Быть может, извне России. Быть может, извне всего. И это «всё» поручило ему обсудить с Ушацем тему.

– В последние годы из России случился исход евреев. Этот исход продолжается. В скором времени случится событие, которое превратит исход в лавину. За пределами России скопилось множество одарённых евреев, художников, поэтов, музыкантов, театралов. Все огненные, пылающие, все бежали из России, все мечтают вернуться. Сто лет назад евреи рвались из-за «черты оседлости», куда их затолкал царь. Они прорвали «черту оседлости» и уничтожили царя. Сегодня краснозвёздный фараон выдавил евреев из России, загнал за «черту оседлости». Они рвутся обратно в Россию, чтобы смести фараона, без революции, без террора. Одной огненной эмоцией. Вы, Леонид Семёнович, управляете эмоцией. «Эстетика магического конструктивизма» – это управление эмоциями. Переезжайте за границу, Леонид Семёнович, создайте из еврейской эмоции сверхплотный сгусток. Мы превратим его в луч тьмы и направим на Кремль. Увидим, как плавятся стрелки в кремлёвских курантах, как с башен стекает расплавленный рубин, как на колокольне Ивана Великого чернеют золотые купола.

Ушац был потрясен. Наседкин предлагал использовать «эстетику магического конструктивизма» не на курьёзных вечеринках, не на сомнительных карнавалах, а на поле боя. Ему предлагают создать «оружие поля боя», использовать красоту, как смертельное оружие. Оно не имеет «подлётного времени» и его невозможно сбить.

– Не уверен, что справлюсь, Артур Витальевич.

– Руководство считает, что справитесь.

– Какое? Чьё руководство?

– То, что вас очень ценит, Леонид Семёнович.

– Руководство… Очень ценит… Руководство… Ценит… Руководство, руководство… Ценит, цени… – в голове Ушаца завертелся вихрь, какой возникает на тротуаре и кружит на одном месте опавшие листья.

– Руководство, руководство…

Ушац вспомнил полковника Всеволода Петровича Морковина, лицо, усыпанное порошинками, как семенами мака. Ушац был «агентом» Морковина, его руководство ценило Ушаца, просило внедриться в круг уехавших за границу евреев. Теперь ему предлагали стать «агентом» Наседкина и его загадочного руководства.

«Двойной агент! Я двойной агент!» – это испугало, ужаснуло, а потом восхитило. Он, обычный галерист, наскребающий гроши на очередную презентацию, становится любимцем двух могучих систем, любимцем их руководства.

«Двойной агент!»

– Вы согласны, Леонид Семёнович?

– Да, – сказал Ушац, слыша, как в груди щёлкнуло, словно перебросили тумблер.

– Мы ещё встретимся и всё обсудим.

Наседкин стиснул ладонь Ушаца, выпустил из глаз ястребиные ноги с когтями и улыбнулся. Ушац подумал, что так, поймав перепёлку, улыбаются ястребы.

Наседкин покинул корабль, не заходя в кают-компанию. Ушац с палубы, замерзая, видел, как Наседкин сошёл по трапу. К нему подкатила огромная, чёрная, как катафалк, машина, сверкающая, словно чёрный бриллиант. Наседкин сел в него и умчался, исчез в бриллиантовом блеске ночного Петербурга.

Ушац вернулся в кают-компанию, когда к столу подавали яства. Светилась на тарелках белая и красная рыба, изысканно изогнулись розовые королевские креветки. Появлялись пахнущие дымом шашлыки, каре ягнёнка, мясные медальоны, запечённые на углях, приготовленные на пару средиземноморские дорадо и сибасы. Официанты наполняли рюмки. «Русские европейцы» один за другим блистали тостами.

– Передаём вам в руки «град Петра», Валерий Моисеевич! Пусть ваш разум будет «дум великих полн»!

– Не судите нас, Вадим Федорович, по грехам нашим, а судите по милосердию вашему!

– Только прошу, господа! При слове «культура» не хватайтесь, пожалуйста, за пистолет!

– На счёт «три», два коротких, один «протяжный»! Ура!

Ушац пил водку, отсекал от вырезки кровоточащие ломти, кричал троекратное «ура». Оглядывал ликующее застолье, не ведающее, что рядом находится блестящий разведчик, внедренный сразу двумя могущественными разведками, которые выбрали его своим «агентом». «Двойной агент», – думал Ушац о себе с упоением, прозревая свою будущую жизнь, наполненную слежками, поиском связников, тайниками, уходом от погони, разоблачениями, допросами в камере пыток, уколами психотропных средств, несгибаемым мужеством, обменом, правительственными наградами сразу двух могущественных разведок.

«Двойной агент», – думал Ушац, ожидая минуту, ради которой учинялась встреча на броненосце «Аврора». Встреча, подтверждавшая торжество «эстетики магического концептуализма».

– Десерт! Десерт! – требовали «русские европейцы», стуча ножами по тарелкам с остатками мясных и рыбных блюд.

Дверь растворилась, и прекрасные молодые женщины внесли в кают-компанию ароматы духов, белоснежные улыбки, сияющие глаза, шелка, драгоценности. То был эскорт элитных проституток, ублажавших петербургскую знать. Хохотали, усаживались на колени, обнимали за шеи, пили на брудершафт, целовались, раскрывали в шелках жаркие груди, шалили, клали на стол голые ноги. Депутат Рубин, чмокая губами, целовал пальчики голубоглазой блондинки. Владелец порта Лютиков ел с ладони смуглой брюнетки. Телеведущий Грузовиков обнимал пухленький бок рыжей красотки, восклицая стих поэта Огнивцева:

– Скажите мне, что может быть прекрасней дамы петербургской?

Хохотали, проливали вино и водку, роняли бокалы и рюмки. Тяжело отодвигали от стола стулья. Красавицы уводили опьяненных вином и духами гостей по каютам.

Проститутка с алыми, как мак, губами села на колени Ушаца, обняла за шею душистой рукой.

– Как вас, сударь, зовут? Меня зовут Нинель.

– Пошла к чёрту, сука!

Ушац спихнул с колен проститутку и покинул «Аврору».

Чёрный утюг корабля был вморожен в лёд. Чернели грозные трубы, круглилась орудийная башня. Крейсер был величав, как время, его породившее. Внутри корабля бушевала оргия, шло осквернение. Хлопали двери кают, голые проститутки перебегали из каюты в каюту. Ушац смотрел на оскверняемый корабль. Собирал в кулак исходящую из корабля тьму. Лепил чёрный снежок. Превращал в луч. Направлял луч тьмы в «краснозвёздного фараона».

Луч пронзал кремлёвскую стену, прожигал золотой купол Успенского собора, врывался в кремлёвский дворец. Достигал буфета и раскалывал голубую чашку. Официанты испуганно подбирали осколки.