Ушац торжествовал. «Эстетика магического конструктивизма» на маскараде Лазуритова обнаружила бездонность, творила неведомые миры. Петербургские банкиры, чиновники, «короли рекламного бизнеса», облачённые в камергерские мундиры, с приклеенными бородами, создавали «коктейль времён». Смешивались эпохи, судьбы, идеи. Появлялась таинственная сущность, в которой блуждали события, плутали имена. Прошлое всплывало в настоящем, а настоящее проваливалось в прошлое. Возникало несуществующее бытие, и разум пьянел, впадал в упоительное помрачение. Разуму открывались высоты, из которых Господь управлял человечеством.

Танец Ирины нисходил из этих высот, порождал миражи. Казалось, к каждому нисходит благая весть. Всякий, кто созерцал танец, внимал этой вести, был готов исполнять небесные наущения. Становился орудием в руках Ушаца.

Таким орудием был Виктор Львович Лазуритов. Едва завершился танец, он перевёл на счёт Ушаца двадцать миллионов рублей. Ушац проверил банковский счёт, не пошёл на банкет, а уехал в свой номер в гостиницу «Астория» и ждал Ирину. Она прогнала Ядринцева, этого выскочку и наглеца, и вернулась к Ушацу, к своей мечте о великом балете, о мюзикле «Исход».

Исаакиевский собор в ночи казался гигантским золотым шаром, витавшим в небесах Петербурга. Конь с царственным всадником встал на дыбы от ужаса перед чудовищным светилом, прилетевшим в петербургское небо. В холле гостиницы над стойкой ресепшен красовалось множество циферблатов. Они показывали мировое время. Ушац подумал, что появятся часы, показывающие время в несуществующей, творимой им истории.

К лифту шёл высокий араб с устрашающей чернотой бровей и глаз, в белоснежном облачении, колыхая под тканью могучим телом. За ним следовали два телохранителя с жестокими лицами. Дико оглядывали швейцаров с их бородами и позументами. Шейх прошёл мимо Ушаца, и тому показалось, что пахнуло восточными сладостями.

В номере Ушац, голый, стоял у окна. Огромный золотой шар смотрел в его номер жуткими немигающими глазами. Ушац плотно задёрнул штору. Ночью ему снилось, что громадное небесное тело продавливает оконное стекло, впускает стужу, нависает над его изголовьем.

Наутро Ирины не было. Ушац сетовал. Неблагодарная, она не оценила великолепие карнавала, художественную выдумку, которая позволила ей блеснуть талантом, вкусить обожание знатных персон, и те открыли свои кошельки для исполнения желанного проекта, – мюзикла «Исход».

Ушац ощутил приятную теплоту, какая бывает, когда открываешь дверь в накаленную сауну, и тебя ещё не коснулся душистый жар. Эту теплоту вызвала мысль о двадцати миллионах, переведённых Лазуритовым на его счёт. Капризная балерина решила ему досадить и ночевала в другой гостинице.

Ушац завтракал в ресторане. Золотой шар смотрел сквозь окно, как он хватает вилкой розовые лепестки ветчины. Несколько капель кофе упали на скатерть и оставили тёмные пятна.

Он вспомнил ночной танец Ирины, её паренье, жадные, жаркие всплески, безумные кружения, пленительные взлёты и пугающие падения. Она танцевала с закрытыми глазами, и ему хотелось узнать, чью любовь, чью муку, чью ужасную смерть она танцевала. Он хотел её теперь об этом спросить, но её не было. Золотой шар смотрел из морозного петербургского неба.

Ушац позвонил помощнику Лазуритова. На карнавале он изображал дворецкого с рюмкой водки.

– Олег Анатольевич, хотел поблагодарить за вчерашнюю рюмку водки. Она была восхитительна. С неё начинался праздник.

– Это наша особая, «Лазуритовка»! – помощник был польщён.

– И праздник удался. Виктор Львович, по-моему, был доволен.

– Очень доволен. Всё благодаря вам, Леонид Семёнович. Ваша фантазия.

– Хочу лично поблагодарить Виктора Львовича.

– А Виктор Львович сегодня утром улетел в Эмираты. Как говорится, с бала на корабль!

– Хотел спросить, Олег Анатольевич, а наша прекрасная балерина? Вы не скажете, куда она поехала после бала?

– Какая красота! Какая грациозность! Виктор Львович был в восторге.

– Куда она от вас поехала?

– Уж не знаю. Кажется, её провожал Александр Товиевич Смоленский.

– До новых встреч, Олег Анатольевич. «Лазуритовка» была прекрасна!

Александр Товиевич Смоленский играл роль Столыпина. Он был высокий чиновник мэрии, и тревожить его Ушац не решался. Он позвонил Веронике Астаховой. На карнавале она рядилась в шелка фрейлины Анны Вырубовой. Астахова была молодой вдовой пожилого банкира. Ушац, приглашённый разукрасить их свадьбу, сделал праздник похожим на свадьбу Джона Кеннеди и Жаклин, а похороны банкира уподобил похоронам Кеннеди после рокового выстрела в Далласе.

– Прекрасная Вероника, это безответно влюблённый в тебя, несчастный Ушац.

– Ты разве не знаешь, что светским дамам нельзя звонить до полудня? Я ещё не приняла душ и не выпила кофе.

– Я думал, ты по утрам пьёшь не кофе, а напиток из лепестков роз.

– Вчера ночью перепила напиток из лепестков роз. Наутро нашла на платье волос из бороды старца Распутина.

– Хотел спросить, Вероника, куда делась после карнавала наша дивная балерина?

– О, нет, нет! Ничего не хочу знать об этом! – и она бросила трубку.

Ушац усмехнулся. Вероника Астахова, как все светские львицы, не могла пережить успех другой женщины. Ушац раздумывал, кому из вчерашних гостей позвонить, чтобы разузнать об Ирине.

Зазвонил телефон. Это была Вероника Астахова.

– Не хотела тебе говорить, но это было ужасно! Лазуритов увёл твою плясунью в отдалённую комнату. Вернулся, растерзанный, в расстегнутой рубахе. Сказал: «Господа, там, в гостиной для каждого десерт. Угощайтесь!» Все повскакали, потянулись в гостиную. Я со всеми. Твоя танцовщица лежала голая на диване. Все выстроились в очередь, один выходил, другой входил. Столыпин, Витте, Юсупов, старец Распутин. Весь карнавал. Я убежала. Не знаю, что с нею сталось. Не хотела тебе говорить! – она бросила трубку.

Ушац сидел потрясённый.

Картина была ужасной. Ирина, белея раскинутыми руками, с разведёнными ногами, лежала на диване, а к ней подходили бородатые камергеры, усатые генералы, косматые старцы. Сбрасывали парики, расстёгивали шитые золотом мундиры, наваливались на недвижное тело, терзали, хрипели, отекали слюной, бились в судорогах. Таково было завершение карнавала. Таков был венец «эстетики магического конструктивизма», вершина его прозрений. Колдуя, он менял времена, путал имена и судьбы, создавал «коктейль времён» и породил страшную сцену в гостиной, женское тело, терзаемое насильниками. Ушац был художник этой сцены, предвидел её, готовил к ней Ирину. Карнавал был чудовищным ритуальным игрищем, а сцена в гостиной была завершающим ритуалом, в котором приносилась ритуальная жертва. И этой жертвой была Ирина. Он отдал её на ритуальное растерзание и получил за это двадцать миллионов.

Открытие было чудовищным. Он побежит в полицию, заявит о преступлении. Заявит об исчезновении Ирины. Её уже нет в живых. Её расчленили и спустили под лёд, и теперь её отрубленные руки и ноги, её искусанная грудь и разорванный рот плывут подо льдом и выплывут в море, где их поглотят морские рыбы и гады. А мерзавцы, её убившие, будут заседать в мэриях и министерствах, в банках и корпорациях и ждать новых увеселений, следующей ритуальной жертвы. Обратятся к Ушацу с заказом облечь их похоть, садизм, адское вожделение в нарядный спектакль с ритуальной жертвой в заключительной сцене. «Принцесса Турандот», «Царица Тамара», «Дева Мария» – так будут называться спектакли. И он согласится быть режиссером, ожидая гонорар в двадцать миллионов. А расчленённая принцесса Турандот будет плыть подо льдом в океан, где её пожрут морские рыбы и гады.

Ушац хотел убить Лазуритова, погрузить в его голый лакированный череп острое, рубящее железо. Но Лазуритов покинул Россию. Ушац хотел бежать в полицию, но полиция сочтёт его соучастником злодеяния и посадит в тюрьму. Хотел вернуть Лазуритову мерзкие деньги, искал его счёт, но не нашёл.

Ушац сидел в утреннем ресторане «Астории», вертел в руках карту с перечнем утренних блюд. Глаза остановились на незнакомом слове «Берлей». Он бессмысленно повторял: «Берлей! Берлей!» Золотой шар Исаакия грозно смотрел на него, звал на мороз, готовил ему расправу.

Ушац в волчьей шубе бежал по Невскому проспекту, выдыхая струю пара, повторял бессмысленное слово «Берлей». Слово прилетело из неизвестного, умершего языка, было созвучно его страданию, ненависти и бессилию. «Берлей» – повторял он, пробегая сверкающие магазины, рестораны, храмы и памятники. «Берлей!»

Казанский собор манил его золотыми иконами, кадильными дымами, ангельскими песнопениями. Он устремился к собору, но храм его не пустил, закрыл перед ним врата.

«Берлей», – воскликнул он горестно. Ему навстречу, чёрная, окутанная паром, словно её вычерпывали из котла, бежала толпа. Проспект звенел, сотрясался, ледяной тротуар под ногами раскалывался. Ушац оглянулся. Огромный золотой шар гнался за ним, занимал всё небо над Невским. Его мрачное золото догоняло его, грозило расплющить. «Берлей» – умолял он. Это была мольба о помиловании, об отпущении неотмолимого греха. Золотой шар явился из мироздания, как возмездие.

«Берлей!» – Ушац оставил Невский и свернул на Литейный. Ушац спасался от золотого ядра, которое летело в него из Вселенной.

Бронзовый Суворов размахивал шпагой, как регулировщик, направляя потоки машин по набережной, через мост. Ушац, потея под шубой, бежал по мосту над железными льдами Невы, под которыми течение несло отрубленные ноги и руки Ирины, её мёртвое, с открытыми глазами и ртом, лицо.

«Берлей!», – мечеть замерцала изразцами. Он устремился туда, желая укрыться от шара, но мечеть затворила перед ним резные двери, и он пробежал мимо. Его грех был столь ужасен, что его не принимали церкви, мечети, синагоги, пагоды, шаманские капища. Он оглядывался на золотой шар, что гнался за ним, желая настичь и расплющить. Шар был полон гнева. Шар был гнев Божий. В шаре был Бог. Шар был Богом. Он явился на землю, чтобы гнать Ушаца, как он гнал его предков, обрекая на рассеяние, разрушая их храмы, отдавая в рабство другим народам. Ушац убегал от иудейского Бога, который явился на землю его покарать.

«Берлей!» – возопил Ушац. Шар отстал и скрылся, улетел в мироздание.

Ушац бродил в беспамятстве, пока не оказался в уютном дворике гостиницы «Гельвеция» с фонтаном, полным снега. В ресторане на стенах красовались фотографии «звёзд» шоу-бизнеса, дипломатов, политиков и телевизионных кумиров. Ушац без сил упал на стул, потребовал водку и знаменитые на весь Петербург грузди. О них острослов сказал: «Земля тряслась, как наши грузди».

К нему подошёл владелец гостиницы Янус.

– Здравствуйте, Леонид Семёнович. Рад снова увидеть вас в «Гельвеции».

– «Берлей», – произнёс Ушац.

– Как вы сказали?

– Я думал, Янус, вам знакомо это слово.

– Никогда не слышал, Леонид Семёнович.

– Мне казалось, вы должны его знать. Оно на древнееврейском означает «Погибель».

– Совсем недавно я сказал господину Ядринцеву, что Петербург очень жестокий город.

– Здесь живёт Ядринцев?

– Час назад он с женщиной сел в машину и уехал в Москву.

– Что за женщина?

– Очень больная. Должно быть, с ней случилось несчастье. Я сказал господину Ядринцеву: «Петербург очень жестокий город».

Ушац выпил водку. Ирина была жива. Он вернётся в Москву и отнимет Ирину у Ядринцева. Она будет танцевать в мюзикле «Исход», на который они вчера заработали двадцать миллионов.