Ядринцев покидал особняк Лазуритова, негодуя на Ирину, на её грациозный жест, каким она снимала золотую серёжку с зелёной каплей изумруда. Негодовал на Ушаца, затеявшего пошлый карнавал с переодеваниями и бутафорским убийством Распутина. Негодовал на Лазуритова и его безвкусную, пресыщенную стаю, в которой клерк, игравший Феликса Юсупова, похоже, и вправду был гей. Но больше всего Ядринцев негодовал на себя. Польстился на красотку-плясунью, вскружил ей голову, умчал от любовника, а когда опьянение прошло, увидел обычную пустышку, привыкшую обнажать перед мужчинами красивые ноги.

Раздражённый, Ядринцев среди ночи вернулся в «Гельвецию». Хотел оставить вещи Ирины на ресепшене, сесть в машину и уехать в Москву. Но почувствовал усталость и отложил поездку на утро.

Несколько раз загорался экран его телефона. Это был Ушац. Ядринцев не ответил. Телефон Ирины оставался в номере. И его экран загорался и гас. Это был Ушац. Ядринцев вспомнил его петушиный, с тирольскими переливами, смех, перевернул телефон вниз экраном и заснул.

Утром Ядринцев завтракал в ресторане гостиницы. Он чувствовал облегчение. Ещё один эпизод его жизни, поначалу яркий, а потом удручающий, завершился.

Он стряхнул его, чтобы забыть. Подумал, так курильщик лёгким щелчком стряхивает с сигареты комочек пепла, оставляя свежий огонёк. Это сравнение позабавило его. Он представил себя франтом в модном пиджаке, свой палец с перстнем, изящно бьющий по сигарете. С сигареты падает хоботок пепла, открывая рубиновый глазок.

В ресторане было пустынно. Седовласая пара доедала омлет с ветчиной. За соседним столиком сидел плотный господин с почтенной седеющей бородкой и управлялся с глазуньей. Ядринцева занимало, как господин старательно отделяет ножом желток от белка, вилкой сдвигает обрезки белка на край тарелки, а желток, поддев вилкой, отправляет в рот. Тут же прижимает к губам салфетку.

Ядринцев усмехнулся, подумав, что господин таким образом отделяет сущностное от второстепенного, «зёрна от плевел». Господин заметил, что Ядринцев за ним наблюдает, улыбнулся и слегка кивнул. Пока Ядринцев поедал омлет с беконом, господин завершил завтрак, поднялся и подошёл.

– Если не ошибаюсь, Иван Степанович Ядринцев? – господин глазами указал на пустующий стул, испрашивая позволения сесть.

– Прошу, садитесь. С кем честь имею?

– Кирилл Кириллович Ахмутов.

– Мы знакомы? – Ядринцев искал в памяти это лицо. Появлялись подобия, иные из сюжетов книг, такими, как их рисовало воображение. Это лицо было из Чехова, из дачников, земских врачей. Внушало симпатию и лёгкую печаль по исчезнувшим временам.

– Я слушал ваше выступление на экспертном совете касательно Крымского моста. Вы сказали, что, занимаясь дизайном моста, увидели в нём образ ангела. Ваша дизайнерская работа вдохновлялась образом ангела?

– Правда. Я исследовал множество икон и фресок. Особенно волновали крылья рублёвских ангелов, овалы, пропорции. Смотрел на них часами. Начинало казаться, что у меня самого вырастают крылья, – Ядринцев мягко пошутил, не желая погружаться в творческие изъяснения.

– Как знать, быть может, тогда к вам слетел ангел.

– Если слетел, то ненадолго, – рассмеялся Ядринцев, продолжая уклоняться от темы художественных вдохновений, в которых земский врач едва ли был сведущ. И вдруг вспомнил, как недавно, в ночной мастерской стояли с Ириной перед картиной, и Крымский мост был похож на белокрылого ангела. Это налетевшее воспоминание остро, горько тронуло Ядринцева. Воспоминание пришло с появлением этого благообразного незнакомца.

– Ещё вы сказали, что Крымский мост – это световод, по которому в Россию льётся свет Херсонеса.

Ядринцева удивила настойчивость незнакомца, пожелавшего обсуждать давний эпизод его творчества.

– Я сказал, что строителям моста явился Ангел Херсонеса. Но это была только метафора.

– Ангел явился не только строителям моста. Он явился строителю нынешнего государства Российского.

Серые, спокойные глаза человека смотрели обыденно. Произнесённая им фраза казалась случайной.

– Хотите сказать, Ангел явился нашему Президенту? – Ядринцев сказал это так, что его ирония относилась к господину, но не к Президенту.

– Не будучи богословом, боясь прослыть фантазёром, скажу, что Ангел Херсонеса принёс в мир благую весть о предстоящем рождении Президента.

Ядринцев молча смотрел на господина. Лицо спокойное, ясное. Лоб большой, умный. Бородка придавала сходство с чеховскими губернскими докторами и помещиками. Он был добротный, домашний. Ядринцев представил, что из кармашка его брюк свисает золотая цепочка, господин достаёт карманные золотые часы, щёлкает крышкой, и золотой зайчик играет на его докторской бородке.

– Мы знаем, каждый человек, рождаясь, получает в поводыри ангела, который закрепляется за нами ещё до нашего рождения. Акушер принимает роды младенческого тела. Ангел, акушер души, принимает роды души. Ангел Херсонеса принял душу младенца, который впоследствии стал Президентом России.

– Вам было откровение? – Ядринцев не умел скрыть раздражения. Он встречал немало фантазеров, поэтов, лжепророков, создателей забавных апокрифов на тему Священного писания. Они объявляли себя учителями, смущали наивные умы. Но господин с бородкой не казался лжепророком. У него не было откровений. Ему не вещал в ночи голос. Он не был создателем новой религии. Он не проповедовал, а делился знанием.

Ядринцев пребывал в мире чудес, иногда прекрасных, иногда ужасных. В его жизни случалось необъяснимое. Мир был непознаваем. Для того, чтобы в нём жить, требовались не только знания, но и вера. Господин с бородкой излагал сведения, добытые с помощью веры. Ядринцев, слушая его, колебался между верой и недоверием, но выбрал веру.

– Когда будущему Президенту предлагали занять этот пост, он многократно отказывался. Ему предлагали возглавить страну, полную войн, мятежей, разорённую, с обезумевшим народом, осуждённую на распад. Он отказывался. Возглавить такую страну значило обречь себя на бесславие и позорную смерть. Он отказывался, молил, чтобы его миновала «чаша сия». Но явился Ангел Херсонеса и повелел: «Испей!» Не ведомо, где он ему явился. Во сне? В шумном собрании? На природе во время грозы, вырывавшей с корнем деревья? Или среди взрывов московских домов? Но ему явился Ангел Херсонеса. «И был невнятен гул его речений. Он порождал земель и вод трясенье. Он улетел, и в мировых теченьях, светя огнями, плыл ковчег спасенья», – незнакомец прочитал этот стих, вслушиваясь в подсказывающий голос. Ядринцева заворожил стих. Казалось, он его прежде слышал. В голосе незнакомца, прочитавшего стих, звучали тихие гулы. Такие звучат в большой черноморской раковине, если приложить к ней ухо.

– Ковчег спасения – это Россия. Кормчий на ковчеге – это Президент.

Человек, прочитавший стих, был поэт. Быть может, придворный, из тех, что вхожи в тронные залы царей или в тайные кабинеты вождей. Его лоб не чертили морщины прозрений, глаза не горели видениями. Его стихи не воспевали вождя. Они объясняли вождю его предначертание, переносили деянья вождя от земных пределов к небесным. Или, напротив, объясняли вождю его правление, как наказ свыше. Человек с бородкой исповедовал вероучение, почерпнутое не из книг. Он делился вероучением с Ядринцевым, не понятно, из каких побуждений. Ядринцев разгадывал его.

– Ангел Херсонеса явился Президенту и сказал: «Крым русский». Неведомо, где явился. Быть может, в удалённом приходе. Президент любит в тишине встречать Пасху. Или на заводе, когда спускали на воду гигантский подводный ковчег. Или в тайге, у костра, под крики таёжных кукушек. Ангел явился, колебля в храме пламя свечей, гасил огонь костра, накрывал синевой своих крыльев. Ангел произнёс: «Верни Крым России!» Все страшные сомнения отступили. «Верни Крым России!» – Ядринцев не понимал, чем обязан человеку откровениями. Они тяготили его. Было ощущение, что человек обратился к нему не случайно, знает его, наблюдает за ним. Быть может, явился в утренний ресторан «Гельвеции» с единственной целью – увидеть Ядринцева и поведать ему эту притчу.

– Вы, Иван Степанович, приобщились к возведению Крымского моста. У вас за плечами встал Ангел Херсонеса.

Кирилл Кириллович Ахмутов был автор апокрифа, что объяснял чудесное воскрешение России из мёртвых вмешательством сил небесных. Они одни могли укротить обезумевшие стихии распада, усмирить мятежи, утолить тоску ненавидящего народа. Президент, согласно апокрифу, был избранник небес, пославших ему на помощь Ангела Херсонеса.

Ядринцев не отвергал апокриф, не отвергал небес. Но не хотелось предаваться мыслям, требующим духовного напряжения. Он снова мучительно подумал об Ирине. В женском жесте, которым она снимала золотую, с изумрудом, серьгу, был страх, обречённость, зов о помощи. Он не услышал, в помрачении накричал на неё, оставил среди праздных, пошлых, бездушных людей. Она не вернулась под утро. В номере на столике осталась её помада, баночка с гримом, флакончик духов. Он заманил её в этот город, заманил в чудесное будущее и отрёкся. Он должен сейчас же бежать, найти её в громадном имперском городе среди дворцов, колоколен, пушек и вернуть себе, вернуть в чудесное будущее.

– Признателен, Кирилл Кириллович, за необычный разговор. Теперь буду искать в речах Президента фразы, подсказанные небесным суфлёром, – Ядринцев совместил благодарность с насмешкой. Завершал разговор, вытаскивал из-за ворота крахмальную салфетку.

Кирилл Кириллович встал. Приветливо, не заметив насмешки, пожал Ядринцеву руку.

– Поверьте, очень скоро Президенту явится Ангел Херсонеса и заставит его сделать грозный и страшный выбор.

– Какой?

– Ведь и вы, Иван Степанович, не чужды Ангелу Херсонеса, – Кирилл Кириллович удалился медленной тяжеловатой походкой, какой удаляются со сцены персонажи чеховских пьес.

На выходе из ресторана Ядринцева перехватил владелец гостиницы Янус.

– Не правда ли, замечательный человек? – Янус кивнул в пустоту, где только что находился Кирилл Кириллович.

– Кто он?

– Можно только догадываться. Его привозят машины с номерами небезызвестного ведомства. К нему в гостиницу приезжают генералы и вице-мэры. Должно быть, он из Администрации Президента.

– Не замечали, Янус, к нему ни является с визитом Ангел Херсонеса? Ну, вы знаете, такой высокий, до неба, с синими крыльями.

– О нет! – рассмеялся Янус – Однажды приезжал один высокий с крыльями, но с перепончатыми, – сказал и испугался опасной шутки.

Ядринцев в номере смотрел на плохо убранную постель, вспоминал, как вчера Ирина поднялась из постели и сидела, и по её спине, по ложбинке, проструился лучик света.

Её чемодан был приоткрыт, из него выглядывал край вязаной блузы, Ирина доставала из чемодана две маски, летучей мыши и домино. На тумбочке оставались флакончики, пудреница, фиолетовый гребень. Он взял гребень и осмотрел, ни остался ли на нём волосок. В круглом флакончике с резной пробочкой на дне оставались духи «Живанши». Они пахли чудесно, печально, пленительно. Впервые он уловил этот запах в Москве, в вестибюле музея, когда подавал ей шубку, и у храма, когда поцеловал её закрытые глаза, и ночью, когда ему на лицо сыпались её душистые волосы.

Он стоял в номере, держа флакончик, и в нём кричало, стенало из гулкой глубины, где была душа. Он знал, что с Ириной стряслось несчастье, случилось небывалое горе. В огромном морозном городе, среди ледяных камней, горит, как уголь, её горе. А он ест омлет, пьёт вкусный кофе, разглагольствует, а в громадном беспощадном городе гибнет она. Ядринцев держал флакончик. Ему казалось, что к нему несётся зов. Звала не она, а другой, огромный, с орущим ртом, жуткими глазами, развеянными волосами. Это был ангел. Ангел Херсонеса. Он ужасался бездействию Ядринцева, казнил, гнал из номера. Ядринцев в панике натянул пальто, не выпуская из рук пузырёк, вынесся из «Гельвеции». Духи на морозе чуть пахли. Их глушил бензин, дым сигарет, множество простуженных сиплых дыханий. Он искал Ирину по запаху духов. Так бабочка оставляет в воздухе аромат, и другая бабочка находит её в зарослях трав и цветов.

Особняк, где вчера она танцевала в окружении бутафорских вельмож, был с готическими окнами и чугунным крыльцом. Ночью он выбежал на это крыльцо, оскорблённый, гневный. Отрекался от неё, убегал от гнусного маскарада, оставляя её среди бессовестных негодяев. Ядринцев потянул тяжеловесную, в чугунных гнёздах, ручку двери. Дверь была заперта. В стене мерцал глазок камеры, виднелась кнопка звонка. Ядринцев нажал кнопку.

– Что угодно? – прозвучало из стены.

– Прошлой ночью здесь был праздник. Была танцовщица. Я хочу узнать, где она.

– Никого нет, – ответила стена.

– Мне нужен господин Лазуритов. Я был среди его гостей.

– Господин Лазуритов утром улетел из России.

Стена умолкла. Голос растворился в камнях.

Тесно, липко текли машины. Набережная дымилась. Иней на граните казался розовым. В тусклом солнце горела игла. Аромат духов вёл вдоль набережной. Чередой стояли особняки, янтарные, зелёные, бирюзовые. Снег на Неве был голубой. По нему расхаживали вороны. Мосты темнели дымчатой сталью. Загорались туманные вспышки. Парапет в розовом инее расступился, к Неве вели обледенелые ступени. У последней ступени во льду чернела промоина. Вода волновалась, вспыхивала, как ртуть. Запах духов уводил под лёд. И ужасная мысль. Ирина кинулась в прорубь. Её страдание было столь велико, что она кинулась в прорубь. И нужно кинуться следом, уйти под лёд, поймать подо льдом её уносимое тело, выхватить из промоины, чтобы они оба, замерзая, в ледяном сверкающем панцире, карабкались по ступеням. Он поднимал бы обледенелую руку, останавливал мигающую фарами машину…

Аромат духов увёл от проруби. Ядринцев метался среди дворцов, подворотен, замёрзших каналов, терял путеводную нить. Аромат пропадал у церквей, среди кадильных дымов, возле ванильных кофеин. Его глушили другие духи, приторные, едкие, удушающие. Ядринцев убегал от тошных ароматов и вновь находил дивный, мучительный запах, которым пахли её ночные волосы.

Петербург звенел от мороза. Ядринцев блуждал среди шпилей и куполов, коней и львов. Перед ним возникал розовый дворец и бронзовый царь, львиная морда и резная капитель. Его водило кругами, заманивало в обледенелые парки. Вокруг него грохотали площади и сверкали проспекты. Над крышами, в раскалённой синеве, звучал не молкнущий зов. Ангел Херсонеса растворил чёрный орущий рот, выпучил жуткие глаза, хлопал над городом ревущими крыльями.

К лысому фасаду прилепился железный козырек. Вниз вели ступеньки. На фасаде красными горящими трубками было выложено слово «Мак». Одна трубка мигала, и Ядринцеву казалось, что в глаз ему попала соринка. Он хотел миновать убогое кафе, но мигающая трубка подавала знак, звала. Ядринцев нырнул под козырек, сошёл по ступенькам и толкнул дверь.

В заведении было душно, пахло дешёвым кофе, хлоркой, прогорклым и кислым. Ядринцев с порога жадно оглядел кафе. Ирины не было. На застеклённом прилавке томились несвежие пирожные, вяли бутерброды. Блестела хромированная кофеварка. Сутулый буфетчик открывал шипящий кран.

Две девицы, расстегнув пальто и скинув меховые капюшоны, сидели перед мокрыми рюмочками. Тянули друг к другу носы, шевелили надутыми овечьими губами. Женщина кормила ребёнка эклером. Мальчик пачкался кремом, мать сердилась, тянула ему платок. Большая рыхлая женщина сидела одна, распаренная, жаркая, как из бани. Расстегнула пальто, кофту, сорочку, приоткрыв розовую коровью грудь.

– Извини, – Ядринцев обратился к буфетчику, – ты не видел здесь женщину? Молодая, в норковой шубке.

Буфетчик был сонный, нелюбезный, с мутными, полными дыма глазами.

– Здесь женщины не было?

– Бывают разные. Ночь с мужиком проваляется и бежит сюда причащаться.

– Нет, она молодая, красивая.

– Красивых здесь не бывает. Только такие, – буфетчик кивнул на девиц с овечьими губами.

Ядринцев достал стеклянный флакончик с резной пробочкой, протянул буфетчику. Тот осторожно приблизил к флакончику большой нос, сильно вдохнул, словно собирался нырнуть. Глаза его просветлели, дым улетучился.

– Была, была такая! Сидела, грелась чаем, а потом как заплачет! В слёзы. Я ей: «Что? Чего?» Вскочила и убежала.

– Давно?

– Часа как два. Мы только открылись.

И снова Ядринцев кружил по Петербургу. Жёлтые фасады дворцов в морозном солнце казались янтарными. Бронзовая императрица, покрытая инеем, была в ночной сорочке. И ревел поднебесный зов. Ангел Херсонеса гневно его торопил.

И вдруг осенило. Недавно, ночными лесами он мчал её в Петербург. Она мечтала пойти в Эрмитаж, к обожаемому Матиссу, к его волшебному хороводу. Войти в танцующий круг, нестись в космическом колесе.

«Ну, конечно, она в Эрмитаже! Скорей! Скорей!»

Дворцовая площадь дохнула стальным ветром. Из арки Главного штаба дул морозный сквозняк. Ангел Херсонеса взмыл на гранитный столп и благословлял Ядринцева идти в бирюзовый, уставленный статуями дворец.

«Скорей! Скорей!»

Вестибюль с огромной беломраморной лестницей, словно насыпали снег. Множество японцев, маленьких, юрких, как куропатки. Золотой павлин с рубиновыми глазками.

«Скорей!»

Дивный, как лунный свет, женский лик, окруженный жемчужным сиянием.

«Скорей!»

Он мчался по дворцовым залам. Из золочёных рам на него взирали пророки и мученики, архангелы и небесные вестники. Они гнались за ним, трубили в трубы, тянули пробитые гвоздями руки. Он убегал от них. Его не пускали томные, на распахнутых ложах блудницы, воины в широкополых шляпах, скользкие морские змеи, зубастые рыбины, жемчужные раковины и моллюски. Он убегал от них. В хрустальных окнах дворца синели невские льды, сияла золотая игла.

Он вбежал в зал и едва не ударился лбом в огромный холст. Красные, как стручки перца, танцоры вели хоровод, затягивали его в своё колесо. Он отбился от их цепких мускулистых рук, ускользнул от мозолистых топочущих пяток и увидел Ирину. Она сидела в кресле с ногами, сжавшись в комочек, желая уменьшиться, превратиться в невидимку. Руки бессильно брошены. Глаза закрыты выпуклыми синеватыми веками. Губы расплющены, искусаны, и на них нет дыхания. Сапожки сброшены с ног и лежат у кресла. Ядринцев смотрел на неё, боясь прикоснуться. И такая нежность, боль, слёзное, близкое к рыданиям обожание. Он всё это время думал о ней, искал, пугался её потерять, был бессилен уберечь от несчастья, потерял и снова обрёл. И теперь они вовек не расстанутся. Он любит её несказанно, горько.

Ядринцев подошёл к ней.

– Любимая! – целовал её холодные, с бескровными пальцами руки. Брал в теплые ладони её босые стопы.

– Любимая, драгоценная!

Он надел на неё сапожки, осторожно поднял с кресла и поставил на ноги. Она не могла стоять. Он приподнял её руку. Она обняла его за шею, и он повлек её по залам. Она останавливалась, оседала. Он удерживал её, вёл. Им вслед смотрели посетители музея, пророки, мученики, архангелы. Смотрели блудницы на смятых ложах, военные с копьями, в широкополых шляпах. Им вслед струились морские змеи, плыли рыбы, ползли улитки и крабы. Он нёс её. Так выносят раненых с поля боя.

В гостинице «Гельвеция» они вошли в номер, и она сказала:

– Хочу принять ванну.

Он наполнил тёплую ванну, щупал рукою воду.

– Отвернись, – сказала она, – я разденусь.

Он слышал, как шелестит её платье, падает из крана вода, как хлопает в ванной дверь. Он сидел у окна и ждал, когда она выйдет из ванной. На ампирном фасаде лежала оранжевая полоса вечернего солнца. Они вернутся в Москву, и она останется с ним. Он будет её исцелять, поить глинтвейном, брать в ладони её босые стопы. Станет рассказывать тихое, сказочное, про кота Самсона, сказку, что рассказывала ему в детстве мама, когда он болел, пылал в жару, и мама клала на лоб свою чудную прохладную руку, и он сквозь жар слышал её родной голос, в потолке горел старинный, собранный из узорных стёкол фонарь.

Оранжевое солнце на фасаде сместилось и теперь горело под самой крышей. Ирина не выходила из ванной. Он тревожился, ждал. Подошёл к ванной и приоткрыл дверь. Ирина спала в тёплой ванне. Запотевший хромированный кран блестел у её виска. Падала редкая капля. Всё её тело было покрыто укусами, синяками, ссадинами, Она была изуродована, обессилена пыткой. Она попала в руки палачей и мучителей. Они терзали её, а он в это время засыпал на просторной, с душистым бельём, кровати. А её терзали, и она звала, а её прижигали раскалённым железом.

Ему было ужасно. Его горе было неутешно.

Он собрал свои и её чемоданы. Подогнал к «Гельвеции» «мерседес». Помог выйти Ирине. Уложил её на заднее сиденье, прикрыв ей ноги своим пальто.

Провожать его вышел владелец «Гельвеции» Янус. Он был печален, сострадал Ядринцеву.

– Петербург очень жестокий город, Иван Степанович, очень жестокий, – и в его влажных, печальных, иудейских глазах была обречённость.

Они мчались в Москву среди вечерних лесов. Вершины ёлок были золотые, а у подножий лежала синяя тьма. Она медленно текла к вершинам. Всю дорогу Ирина лежала на заднем сиденье. Ядринцев думал, что она спит, оборачивался. Глаза её были открыты.