Часто ходили в гости. К Женьке реже, потому что в ее доме орали братья и все в нем было голо и твердо, как на табурете. Может, потому, что дом огромный, на полу и стенах – ни тряпочки, ни ковра. Мебели слишком мало, любой звук – пещерное эхо.

К Ярику ходили чаще – за уютом. Уюта в его доме много, особенно на втором этаже, у отца, потому что тихо. Даже если прислушаться – ничего не слышно: ни голосов, ни шелеста листьев, только жалостливый скрип досок под ногами. Женька, едва поднявшись, сразу же чихала от пыли.

Еще удивлялась тому, что первый этаж вылизан, а второй такой затхлый. Ярик и сам это чувствовал, но выкручивался, что лестница сломана и что мама боится упасть, да и ремонтировать некогда. А про себя думал, что здесь все так и будет стоять – навсегда. Почему? Потому что так надо.

Часто обедали вместе, и мама следила за тем, как Женька аккуратно ест суп и вытирает рот краешком салфетки. Ярик за столом Женькой особенно любовался. Ходил потом и смотрел на мамины вещи, представляя, что все они – Женькины.

Как-то после обеда мама даже подстригла Женьку бесплатно: стригла и спрашивала о чем-то с застывшей улыбкой. Такая улыбка – когда при соседях нужно быть вежливыми, а из рук на пол валится суповая ложка. Ножницы чирикали, блестели на солнце, казались живыми. Мама отрезала Женьке птичью челку, как хохолок – торчком, хотя ей шло, ей бы все подошло, даже кургузая Ярикова панама.

Женька потом мочила челку водой и прятала под пластиковым ободком. Высохшие волоски поднимались к солнцу крохотными антеннами: Ярику хотелось дотронуться до них тоже, но руки деревенели.

Почему-то вместо этого прикосновения он собрал репейника и понацеплял Женьке на одежду и на волосы. Ненавидел себя потом за это до слез, так сильно, что все вокруг давало сдачи, наказывало: и дверная ручка, и запахи, и шум на соседнем дворе.

Гулять разрешали до дикого пляжа у озера с одной стороны, до лесного водопада – с другой. К пляжу ходили через голубой лесок: чаще всего Женька шла впереди, размахивая палкой, а Ярик шел за ее спиной – защищал от зверей.

Хотя оба знали, что звери сюда не ходят, потому что звери живут в чаще, где нет человеческих тропинок. А здесь камни собраны в кучи: говорят, много лет назад тут начинали строить военный аэродром. Свезли зеков, они расчистили территорию, но аэродром так и не построили – в Москве передумали, зеков увезли в новое место.

В две оставшиеся стороны гулять было невозможно из-за валунов, покрытых шерсткой, и мшистых деревьев. Там и правда бродили медведи и оставляли в грязи косолапые следы, а волки оставляли следы-пятилистники. Ярик откуда-то знал, что если лес становится непроходимым, холмистым, то, значит, человек пересек границу и бродит по чужой территории.

Много раз Женька рассказывала, что ее папа мечтает сделать на Сегозере турбазу и разводить на продажу лососевых. Что он продал огромный бизнес и хочет вложить деньги в землю. Когда она говорила о будущем, то сразу же становилась незнакомкой из автобуса, идущего в Паданы.

Женькино время шло по плану, поэтому она загибала пальцы: надо дать работу местным, потому что никто больше так хорошо не собирает ягоды и не знает клюквенные болота, надо оживить эти места, пока они совсем не умерли, не обезлюдели, надо проложить тропы туда, куда человеку не пройти, а еще дать человеку деньги. Алкоголиков лечить, а таких, как Еся, отдать на время лечения в счастливые богатые семьи.

В Паданах родился известный лыжник Терентьев – так нужно сделать в его честь лыжные соревнования. Терентьев катался в карельских варежках на три пальца – так нужно продавать их как сувениры. Здесь так много красивых мест, но почти все они недоступные: ни гостиниц, ни дорог, ни условий. Медведи живут свободно, а люди мыкаются и не могут себе ничего купить. Вот Женькин папа вырвался в люди – и место надо теперь спасать. Все у него было плохо, а теперь стало хорошо – в Петербурге.

Ярик только молча кивал, потому что особо не слушал. Ему просто нравилось ходить по лесу с Женькой, она могла говорить о чем угодно, хоть на другом языке. Когда перед сном он повторял прожитый день, чтобы все получше запомнить, то такие разговоры о будущем выплевывал, словно косточки из вишни.

На перекус останавливались у валуна, залезали на самый верх. Снимали обувь, чтобы та чуть просохла, вешали ее на пушистые ветви деревьев. На валуне из разноцветных лишайников вырисовывались веселые глаза и рот, и Ярик тоже ему улыбался.

В августе здесь всё в бруснике: она дозревала в белом мхе яркими леденцами. Ярик для перекуса брал с собой чаще всего булочку-посыпушку и бутылку молока с ягодным соком. У Женьки в карманах всегда находились конфеты, а нормальной еды никогда не было.

Несколько раз видели лису, и Ярик мечтал, что это отец присматривает за ними. Один раз наткнулись на ученых, работавших в Сандармохе. А однажды встретили заблудившегося жителя из Шалговаары и отдали всю еду ему: тот ходил несколько дней, но грибов не бросил, верил, что все равно выйдет. Вся одежда у него была грязной и уже покрытой ведьминым мхом с деревьев. Борода торчала лопатой и смоталась валенком.

– Когда сделают дороги – и мы будем ходить еще дальше, и люди заблуждаться не будут, – лопая пузыри из жвачки, сказала Женька. – Ты что, хочешь жвачку? Что ты так смотришь?

– Мне жвачку нельзя.

– Почему?

– Пятна пойдут.

– А если не пойдут? – Женька вытащила жвачку изо рта и придавила ее краешком кофты, чтобы не было слюны. – Новой у меня нет, уж извините.

– Спасибо.

Всматриваясь в чащу, Женька вдруг подняла указательный палец.

– Смотри, кстати, вот что придумала.

Она спрыгнула с валуна и стала неожиданно танцевать.

– Так танцует Шакира! – крикнула Женька и стала чудесно трястись.

Ярик засунул жвачку в рот, но жевать не стал. Все деревья наклонились к ним, а за деревьями спрятались любопытные звери, лешие и водяные. Ярик слышал музыку, и Женька танцевала безумно, но в такт, и больше никто, кроме них двоих, точно ничего не слышал и не понимал. В этой внутренней музыке, под внимательным взглядом леса, Ярик почувствовал, что ему нравится быть человеком.

Жвачку он так и не смог ни прожевать, ни выкинуть: спрятал незаметно в карман, а принеся домой, перепрятал. В жвачке поселилось важное воспоминание, и внутри оно было ценным, а в словах ничего не значило.

В праздник коренных народов России приехали репортеры из Петрозаводска – целый небольшой автобус. Местные собрались у библиотеки, чтобы попасть в кадр или просто поглазеть на съемки.

Сама библиотека закрылась много лет назад, но встречаться у нее было привычно: под козырьком приятная тень, чтобы сложить вещи, а напротив – полянка для танцев с зависшей линией Сегозера. Сосны тут стояли ровные, как карандаши, среди них красиво снимать – и почти не видно кладбища и неказистых домов на окраине.

Женькин папа давал интервью где-то в стороне, на фоне черных камней и водорослей. Там плохо говорить: ветер залетал прямо в рот, воровал слова и разрывал их в воздухе. Кто-то из мимо проходящих пробубнил, что еще чуть-чуть – Женькин папа станет тут самым главным. Хоть и чужак, но зато богатый и добрый, жаль правда, что никакой в нем нет силы.

Из окон пахло вареной курицей – от этого запаха урчало в животе, и Ярик сдавливал его рукой. Сидели просто так: Женьку не взяли в кадр из-за неместного вида и майки с голым животом, Ярика – из-за полноты. Есю тоже не взяли: он снова ходил с битым лицом и ко всем приставал. Женька позвала Есю к лавочке, но он только махнул рукой и улыбнулся. Подлиза. Есю явно интересовали репортеры: он принюхивался и крутился, мама бы сказала – ужиком на сковородке.

Для съемки танцевали круугу – закрутили веревку-хоровод, взявшись за руки, плавно ходили друг за другом, огибая деревья. Фоном пел сегозерский хор. Линию замыкала светловолосая Урсула, улыбаясь на камеру, а вели ее серьезные маленькие плачеи. Есина бабушка нарисовала себе помадой красные круги вокруг впалого рта и казалась игрушкой.

Скоро подошел усатый ведущий с микрофоном: на подошвах ботинок у него комья озерной грязи, черные брюки испачканы до самых колен. Так бывает, когда летом для съемок ищут живописное место.

– Низ, помнишь, не снимай, – крикнул ведущий оператору и встал на фоне поющих и танцующих. – Так нормально?

Оператор поднял большой палец, а потом, хлопнув комара на шее, с сомнением покосился на Есю, вылезшего из кустов.

– У Урсулы интервью берите! – крикнул Еся, пытаясь перекричать пение хора. – Она у нас ведьма – видишь, шепчет? Беду вам кличет! Птички прилетят скоро, будут зыркать, кого в гроб звать! Дашь мне сто рублей – уговорю не шептаться!

Ярик покосился на Женьку: та рассматривала какие-то наклейки с певицами, но свернула их трубочкой и спрятала в карман.

– Отойди, – неуверенно сказал оператор и устало закатил глаза. – Вот рыжих тут – жопой жуй.

– У-у-у, ну смотри, пельмешка, придет твоя калма с кладбища!

– Что за калма? – тихо спросила Женька.

– Это если в бане не попариться после похорон, то пристать может… – шепнул Ярик. – Пролезет в дом, как комар.

Женька в ужасе округлила глаза.

– Но мама не верит.

К соснам слетелась стая маленьких запыленных птиц: Ярик часто подмечал их летом в деревне.

– А мертвых видно в камере? – Еся подошел к оператору еще ближе, но тот делал вид, что не замечает. – Тут, если через камеру присмотреться, весь воздух вокруг – как кисель, в мертвецах.

Ярик устало посмотрел по сторонам. Надо уходить. В голове – не кисель, а выцветшие ягоды из компота. Так случается всегда, когда съезжаются горожане, а Еся начинает их донимать.

– Круугу ведь и мертвые пляшут, просто мы их не видим! – Еся деловито сел на корточки в метре от камеры, расставив по сторонам коленки. Хор отдыхал не вовремя, как всегда, и вокруг стало тихо, как в снежной крепости. Только птицы чирикали, летали над Есей туда-сюда. – Крууга без начала и без конца! Мертвые впереди ведут, мертвые сзади. Крууга круглая, как луна, просто ту ее часть мы не видим, слыхали такое? Мне так бабуля моя говорила, а она все знает – вон она у вас, видите, самая расфуфыренная? А я не хочу с мертвыми танцевать. Лучше в сторонке постою! На фиг надо – у меня жизнь будет длинная. Не то что у вас. Жизнь любит сильных, жизнь жрет слабых, а?

Ярик посмотрел на Женьку: она испуганно округлила глаза и открыла рот, и на языке у нее сидела жвачка.

– Пойдем отсюда? – спросил Ярик, пытаясь голосом показать безразличие. – Нечего тут делать…

– Я тебе все-таки сейчас вломлю, – раскрасневшийся оператор сделал вперед резкий шаг и застыл. Ярик всегда чуял, когда кто-то рисуется: оператор – не Шварценеггер, конечно, да и даже не Дукалис, и оружия у него нет. С оружием так не краснеют – бьют бледно.

– Ну давай, давай, – радостно оскалился Еся и вскочил на ноги, почти выпрыгнул, как из волшебной коробочки. – Подходи! Камеру поставь на нас – заснять, как я тебя бить буду… Думаете, боюсь вас, палочки «Твикс»? Хочешь зубастым ходить – убегай!

– Господи, почему никто не вмешивается? – захныкала Женька.

Еся пошел на оператора – хоть и был в половину его роста. Началась возня: кто-то крикнул, и сразу же появились соседские мужики, оттащили Есю к дальним кустам.

– Круугу правда мертвые танцуют? – снова спросила Женька испуганно.

– Конечно, – Ярик ответил, а потом только понял, что снова сказал неправильно. – Но это же хорошо, что они с нами? Да и чего ты Есю слушаешь? Он денег хочет, всегда к городским лезет…

– Ой не хорошо, Ярик, не хорошо, как может быть хорошо? Вдруг живые и правда с мертвыми? Не отпускают? Получается, что там и мой старший брат, я думаю о нем, часто-часто думаю. И мама о нем думает и постоянно хочет о нем рассказать что-то, вспомнить…

Ярик осторожно отвел взгляд от Женьки: ведущий достал из кармана бумажник и вытащил сто рублей.

– Он сильно болел, очень сильно, – продолжала Женька. – Может, и он за нами так ходит? Может, и он тут танцует, раз у него кровь карельская? Я однажды нашла у мамы его ботиночки, почему она их хранит, зачем они ей?

– Я не знаю зачем… – Ярик куснул губу: и дураку ясно зачем.

Еся снова подошел поближе – за деньгами. Тут и там хлопали комаров и мошек: они явно слетелись на съемки, как на большой обед.

– Комаров терпите, не хлопайте! – крикнул кто-то из репортеров. – Танцуйте!

– Пойдем отсюда? – Ярик для самого себя неожиданно протянул Женьке руку. – И мертвых никаких нет, не бойся. Они в Манале[4] – и все у них там хорошо. Зачем им тут танцевать?

Женька взяла Ярика за руку, но быстро отпустила. Ее рука была такой мягкой, какой Ярик никогда не трогал.

– Мир злой, – сказала вдруг Женька, остановившись и уперев руки в бока, как мама. – И Бог тоже злой, раз допускает такое.

– Ты так лучше не говори. Разве можно так говорить?

Какое-то время шли молча: Женька ускорила темп, и Ярик с трудом поспевал.

– Почему пацаны тебя не трогают? – спросила вдруг Женька. – Еся на всех огрызается, а нам ничего не сказал. В Питере бы тебя обзывали, почему здесь нет?

– Так пусть только подойдут, – Ярик зачем-то потер правый кулак о живот. – Знают, что по зубам дам…

– Ну уж…

Женька какое-то время молчала, шла просто так. Видно было, что о чем-то думает: Ярик боялся мешать, только заглядывал иногда ей в лицо.

– Когда я вырасту, – наконец сказала Женька, – сделаю здесь и детдом, и школы, и какие-нибудь кружки. Будем исправлять, бороться – как можем. Тогда не будет ни хулиганов, ни сирот, а бедным мы будем раздавать еду и деньги. Еся будет спокойным, потому что родители у него перестанут пить. Гудрона отдадим на перевоспитание. И всюду можно будет ходить свободно. Мертвые уйдут. Танцевать будут только живые – и не такие грустные, как сейчас, и без комаров! Умирать будут только от старости – в сто с лишним лет. Ой, ты смотри, еж, еж!

Ярик посмотрел в кусты: непонятно, почему ежи вызывают у девчонок такую радость. Даже мама ищет у них всегда нос и хвостик. Женька сняла кофту и посадила в нее ежа.

– На тебя похож, – улыбнулась Женька, и Ярик пнул ногой лежащий на дороге голыш. – Отнесем домой, накормим. Выпустим в лес.

– А он здесь живет. Я этого ежа давно уже запомнил, в лицо. Он тут каждый вечер ошивается…

– Так ему в лесу куда лучше будет, там – свобода.

– Нет.

– Что нет? – Женька перестала улыбаться.

– Пусть он сам решает, – Ярик чувствовал, что краснеет так же, как оператор, как еще никогда не краснел. – Он тут живет, а в лесу ему хуже.

– Не понимаю тебя.

Ярик почувствовал, что снова сказал неправильно и надо переговорить.

– Делай, как хочешь.

Весь вечер потом был мягко-розовым – следы варенья в тарелке манной каши. Завернувшись в пуховый платок, Ярик скрутился в протертом кресле и не мог никак устроиться удобно. Было новое, взрослое ощущение беды: в груди сидело что-то и билось – мерзкая птаха, просящаяся наружу.

На другой стороне деревни грустно пела певица Мария. На косогоре специально для нее сделали небольшую сцену: Мария пела на фоне неба, а выдохшиеся после танцев люди слушали ее, развалившись на маленьких тюках сена. Скоро Мария уедет вместе с милиционером Славиком – ее мужем, и некому будет петь.

Ярик открыл окно пошире и нашел взглядом маму, ее голова в белой кепочке торчала из малинника, но спокойнее от ее вида не стало. Она беззвучно подпевала, потому что тоже знала грустную песню Марии.

Ярик скинул платок и через окно выбрался к малиннику. Открыл уже рот, чтобы спросить что-то важное, но не успел.

– Малинка вся уже налилась красным, – сказала мама, засыпав ему в открытый рот полную ладонь ягод. – Значит, белые ночи заканчиваются и дело к осени, Пирожок.

Мария затихла. Ярик дожевывал, сидя на ступени крыльца, а после пил чай со смородиновыми листьями и мятой. Клоп, потревоженный мамой в малине, теперь сердито бодался с небом. Ярик переложил его на листочек и вернул обратно в малину.

К концу недели наступила такая погода, когда пора уже надеть шапку. Ветка дерева у окна спальни, раздевшись, превратилась в веник черной ведьмы и стучала в стекло. Часто шел дождь, и страшное болотце в углу участка в одну из ночей покрылось мягким льдом. В нем замерзли насекомые: Ярик пытался отогреть их большим пальцем, но не вышло.

Женькина семья возвращалась в Санкт-Петербург: он казался городом из мультфильма. В нем не было ничего карельского: снег там похож на сахарную пудру или сладкую вату. Люди ходят в красивой одежде и улыбаются, потому что в их городе всегда праздник. Кругом магазины, школы, кружки, в Петербурге все заняты делом и бегают туда-сюда. Только вместо лиц у людей размазанные облачка: как Ярик ни старался – лица не получалось придумать.

Ярик представлял Невский проспект в магазинах и каруселях. Он приедет туда на черном поезде, спустится на ледяную платформу, а поезд фыркнет и поедет дальше – через закрученные снежные узоры. Ярик поставит кожаный чемодан у ног в блестящих ботинках и посмотрит по сторонам, а потом со спины его напугает Женька. Она всегда умеет подкрадываться незаметно. Ярик повернется к ней – и в небе над ее головой разлетится зеленый салют.

– Привет, Ярослав, – скажет Женька. – Я на все, что ты только скажешь, согласная.

В простуженное августовское утро мама с трудом застегнула на Ярике тесную куртку. Потом заставила надеть резиновые сапоги на толстый носок, который скатывался и застревал где-то под пяткой. Они пошли собирать ягоды на угрюмые болота: мама – с грабилкой, а Ярик – с гигантской корзиной. Капал дождь, и ясно было, что он скоро превратится в снег, а между ничего больше не будет ни хорошего, ни плохого.

Деловые утки готовились к тому, чтобы улететь, куда потеплее. Людей не было: только Гудрон прошел с каким-то мешком – Ярик опустил глаза. Наворовал, наверно, чего-то к зиме… Милиционер Славик уехал – можно вот так воровать.

Мама ягоды собирала, а Ярик только давил их пальцами. Он, может, и хотел бы что-нибудь сделать, чтобы не давить ягоды, но пальцы были главней и крушили все слабое, что в них попадало.

Вечером мама запретила идти куда-то за плохое поведение. Мир вокруг стал похожим на набухший водой серый гриб. Ярик скучал в комнате отца и черничными руками рисовал чудовищ, посматривая иногда в окно. Проскрипел ржавый велосипед Сливы – зимой Слива церковь не посещал, молился дома, поэтому к концу лета ездил чаще обычного. Проковыляла плакальщица Ирма – ее палка тонула в грязи, зато краснел платок – Ирма говорила, что красный цвет заметнее Богу. Родители Урсулы возвращались с вахты, покачиваясь от сильного ветра. Соседка Галя прошла с корзиной красивых грибов, но без радости.

Женька подошла к забору позже всех и спряталась за старый колодец. Видно было, как она надевает очки и высматривает. Ярик сразу же открыл окно и спустился через крышу крыльца, как был, в домашних тапочках и маминой вязаной кофте. Спустился сбоку: знал, что мама всегда засыпает перед холодной грозой. Она и правда спала, расслабленно раскинув руки, уложив голову на плюшевую таксу.

Следом за Яриком вылетели рисунки: Ярик собрал их наскоро и спрятал под садовые кирпичи, но какие-то рисунки поймать не успел, и они так и полетели тихими чайками.

– Я думала пойти к пляжу, – сказала Женька, когда Ярик подбежал к ней в ожидании услышать что-то совсем другое. – Мне сегодня рассказали, что не поймали рыбу, потому что ее подъели русалки. Но я не знаю, как тебе идти туда вот так, нехорошо…

Ярик молчал и искал подходящие слова, но найти их не мог. Нужно было, чтобы Женька сказала что-то важное, но она все говорила мимо.

– Ты в тапочках. И в этой кофте…

– И что? Что с того?

– Я думала, тебе понравится про русалок, – это же шутка.

– Я не буду искать русалок! – Голос не слушался, становясь похожим на писк Женькиного младшего брата. – А в тапочках мне нормально, уж куда лучше, чем в сапогах!

Они пошли к озеру: от серости все дома выглядели старыми и сутулыми, а с их крыш капали слезы. Казалось, что в окна смотрят соседи, чтобы потом все разболтать или посмеяться – хоть чем-то себя повеселить.

На дороге у болота лежало гнездо с птенцом, и птенец выглядел переросшим. Женька хотела взять его с собой, но на деревьях зло закричали птицы, да и сам птенец зашипел. Ярик накручивал и накручивал пуговицу маминой кофты, пока пуговица не оторвалась, не упала на землю, и тогда он принялся накручивать следующую. Деревья ворчливо шелестели и скидывали листья. Ветер дул прямо в лицо, плевался каплями – как будто из вредности, и только в Ярика.

– Так чего ты такой сердитый? – Женька была в капюшоне, и ее лицо выглядело картинкой, вырезанной из журнала. – Моя мама говорит – «наэлектризованный»… Ну не хочешь искать русалок – так идем просто так. Ну плохая погода, и что с того? Кстати, а что у тебя с руками?

Ярик угрожающе поднял черные руки.

– Чернику давил! – снова писк.

– В сахаре?

Ярик сжал кулаки.

– В лесу.

– Мама говорит, что чернички уже мало в этом году, вообще хороших ягод мало.

– Места надо знать, а вы, не местные, не знаете, мы ягоды ведрами гребем!

Ветка мокрого дерева хлестнула Ярика по щеке. Женька вышла вперед и так и шла до воды, не оборачиваясь.

У волнующегося темного озера Женька сердито собирала шишки для школьных поделок, а Ярик достраивал шалаш. Строительству шалаша учил отец, хотя почти все тогда делал сам, а Ярик только надевал его шляпу и кидал в воду камни-блинчики.

Упавших деревьев, к которым можно было бы приложить ветки, не было, поэтому пришлось строить по-другому. Еще в июле Ярик воткнул четыре ветки прямоугольником и положил несколько горизонтальных веток поперек, а потом отвлекся на что-то. Тогда казалось, что шалаш строить очень легко, а теперь ни одна палка не слушалась.

Шалаш стоял на возвышении, а вниз от него – ступень берега и закрученные песочные ленты. Ярик собирал, ломал ветки, и стало жарко: он разделся до футболки, закатал брюки и снял носки с тапочками. Женька то ходила вокруг, то садилась рядом, надевала очки и наблюдала за Яриком. Когда она смотрела – все особенно валилось из рук.

– Почему всё вот так, почему? – Ярик ругался на самого себя тихо, чтобы Женька не слышала. Горло драло, но нужно было сделать хоть что-то.

Шалаш выглядел хлипким, дрожал от ветра. Ветки приходилось собирать голыми руками, Ярик расцарапал себе ладони. Заноза воткнулась куда-то под ноготь большого пальца – Ярик, вздрогнув от боли, оступился, завалился и рухнул на шалаш спиной. С таким же звуком на пол вываливаются из коробки деревянные скучные фигурки.

Может, тогда в голове все и застучало впервые, затикало. Гигантские часы, которые отмеряли, подсчитывали, напоминали. Ярик вскочил и со всей силы стал закидывать ветки в волны. Палец болел, Женька кричала что-то, но часы были громче ее голоса. Когда закончились ветки – Ярик стал кидать камни, хотелось выкинуть в воду весь берег.

– Дурак! – прорвался через шум воды Женькин голос. – Успокойся! Я сейчас уйду!

Ярик поднял камень и ударил им себе прямо в лоб. От этого стало легче, но вдруг перестало хватать дыхания – Ярик плюхнулся на холодный песок. Ногами попытался достать до воды, но так просто было не дотянуться.

– Дурак! Ты такой же, как Еся! Такой же деревенский дурак!

Озеро смеялось, волны поднимались всё выше. Мамина кофта валялась на песке – мертвая мохнатая рыба. Ярик почувствовал, что провинился и что если вода унесет его – то поделом. Голова трещала, пульсировала. Место удара ощущалось так, будто кто-то давил в лоб острым указательным пальцем.

Женька стояла у леса, потом развернулась к нему спиной, но никуда не пошла. Вернулась и осторожно села рядом, положила Ярику руку на лоб. Заставила его сесть на бревно, сняла свою куртку и накинула ее на Ярика.

– Надо идти домой, – сказала Женька очень тихо. – Ты заболеешь.

– Я все испортил.

– Все равно шалаш нужно было строить дальше, в лесу, а не у воды…

– Все сломал!

– И все выкинул… Я думала, что ты тихий и добрый, – Женька убрала руку и спрятала ее в карман. – А ты вот какой. Ты меня напугал.

– Я всегда все порчу! – Ярик отвернулся. – Почему ты уезжаешь?

– Что?

– Почему уезжаешь?!

Женька достала платочек и вытерла нос. Ярик перевел взгляд от волн к расплывающейся Женьке: от холода нос у нее стал острым. Он хотел, чтобы она положила ему голову на плечо, – как тогда, когда познакомились. Чтобы вытащила из кармана что-нибудь ценное и спросила бы потом, что не так.

– Я приеду на Новый год, – сказала она.

Ярик слегка коснулся рукой головы – на лбу раздувалась шишка. Голова показалась чужой. Взглянул на Женьку – она смотрела на него теперь по-другому. Глаза стали другими: незнакомыми, непривычными. Лениво из-за тучи вылезло солнце – все вокруг стало розовым.

– Мы нарядим красивую елочку, а папа будет Дедом Морозом. – Продолжила Женька точно таким же голосом, которым говорила со своими братьями, а с Яриком никогда так не говорила. – Что тебе привезти?

Все было не то, все не то – нечего привозить. Хотелось только так, как было раньше. Мерзкая птаха вырвалась из груди, хотя сделала вид, что вылетела из леса. Криво пронеслась над берегом, размахивая мелкими крыльями. Влетела в луч солнца – на миг стала красной. Полетела в сторону озера – пускай летит, не зная, как приземлиться. Когда ее накрыло голодной волной, внутри стало пусто и просто.

– Лего, – ответил Ярик. – Привезите мне лего.