Женька приезжала на летние каникулы, а вообще жила в Санкт-Петербурге. Ее семья делала все не так, как надо: они отдыхали, рыбачили, веселились и катались на белые острова для удовольствия.

Ярик иногда проходил мимо, невнимательно здороваясь, рассматривая ладонь или камень. Отмечал детали, поглядывая осторожно, боком: что очки у Женьки болтаются на ярком зеленом шнурке – цвета гусеницы, но она не надевает их, а просто щурится, оттягивая пальцами уголки глаз в стороны. Или что одежда у нее такого цвета, как у тропической птицы с картинки.

– Это вот – наш местный дурашка, – объяснила соседка Глафира Женькиному папе, когда Ярик крутился рядом. Женькин папа, держа сигарету подальше от нее, выпустил из уголка рта дым струйкой и ничего не ответил.

Сначала за Женькиной семьей Ярик наблюдал на расстоянии. Он запомнил, как они фотографировались в праздник Троицы на фоне воды. Вода замерла в ожидании бури, а солнце прикрыла темная туча – от этого все вокруг стало колючим.

Сначала фотографировались просто так. После Женьку поставили на белесый пень, и она была самой длинной. Потом с писком плюхнулась в озеро – Ярик заткнул уши. Где-то вдалеке сразу же ругнулся Слива – он рыбачил на берегу. Ярика бы за это наказали, а Женька после падения сняла резиновый сапог и, хохоча, вылила из него воду.

Потом они нашли гриб – «клюкву в сахаре» – и рассматривали его так же, как любые туристы. Ярику и самому этот гриб нравился, его собирали все местные знахарки: на блестящей шляпке то ли капли крови, то ли красные ягоды. Но разве стоит он того, чтобы рассматривать вот так, всем вместе?

С Яриком Женька заговорила первая, может, потому, что была везучей, а значит, легче находила друзей. Сначала он не запоминал ее слов: они выпадали изо рта, как легкие камушки, и совсем не имели силы. Женька осторожничала, сказала что-то ненужное о погоде.

Папа Женьки мастерил на Арбате качели, а Ярик размышлял о том, что не станет на них качаться. Соседка Глафира говорила, что Женькин папа рос в детдоме недолго, в соседней деревне, а потом его усыновила богатая городская семья. Что все это время он здесь не появлялся, не было ему никакого дела, а теперь «метит во власть»: хочет всех задобрить качелями, чтобы наворовать побольше. Ярик не понимал, зачем воровать тому, у кого все есть, но все равно тоже сердился.

Вокруг бегали Женькины братья: она была старшей сестрой и вела себя словно маленькая мама. Наблюдая за ними, Ярик не мог понять, почему они настолько другие. Один из братьев тоже был в очках, но с оранжевым шнурком, и особенно раздражал. Уши у него были такие, как если к голове приставить детские ладошки. Он падал на мягкую траву и выдавливал из себя слезы, но только если это видел кто-то из взрослых.

Один раз он бегал за братом и что-то у него выпрашивал. Оказалось, что тот, что старше, переступил через него, но только в одну сторону. Теперь младший боялся, что перестанет расти. Плакал так сильно, что даже начал икать.

– Лёша, перешагни через Антошу обратно, – сказала Женька и сразу же стала сильной.

– Не стану. Пусть остается такого роста навсегда!

– Лёша. Перешагни!

Брат с оранжевым шнурком улегся на траву прямо у ног другого.

– А то что?

– Я измажу все твои игрушки козявками, – холодно ответила Женька.

И Лёша перешагнул, а потом ушел в дом, хлопнув дверью.

Женькина мама ходила в смешных платьях и сандалиях на каблучке, а пятки заклеивала пластырем. Все за спиной называли ее почему-то штучкой.

Может быть, потому, что на одном из платьев у Женькиной мамы бант, а в саду у нее ничего не росло, кроме травы и однолетних цветов. Все смеялись над тем, что она посеяла траву и покупает овощи задорого в магазине.

Она выходила с книжкой и валялась в гамаке, а рядом ставила столик со стаканчиком кофе. В городе она работала в офисе, а летом отдыхала вот так, потому что вне города другое время – так потом объяснила Женька. Ярику за деревенское время после ее слов становилось стыдно. Как будто их время не заслуживает того, чтобы наполнить себя важным делом.

Все местные любили ходить мимо дома Женьки, заглядывая на участок и здороваясь. Чаще всего мимо проходил Еся и сразу же становился тихим подлизой. Женькина мама дарила ему конфеты, жалела, а как-то даже налила кофе. Говорят, потом и Гудрон тоже пришел пить кофе, но ему не понравилось, потому что несладко.

В один день папа Женьки сколачивал качели, а ее братья нашли на участке странный мох лимонного цвета и сразу же с визгом разбежались. Кто-то сказал им, что этот мох – макушка, и если потянуть – из земли вытащишь голову, а потом и все существо целиком, как гигантскую морковь. Когда вытащишь хвост – существо схватит тебя этим хвостом и утащит в болота.

Женька стала мох изучать и неожиданно позвала Ярика для подстраховки. Хотя подстраховка нужна была самому Ярику: он привычно сидел в стороне и просто наблюдал за всеми. Он не верил в такую ерунду и напоминал себе, что морковь убирают по осени. Но от страха начал задыхаться – из-за ветра казалось, что мох дышит, хотя скорее дышала трава вокруг. Ярик никогда не видел такого же яркого цвета: мир до этого дня был серо-мшистый с синевой, небесной и водной.

– Не надо стесняться, Ярослав, – сказала Женька и как-то по-особенному вздернула подбородок. – Мы никого не обидим, на нас можно положиться. Сколько тебе лет?

– Одиннадцать, – Ярик сделал шаг в сторону Женьки. – А тебе?

– Мы помладше. Так что ты нас охраняй. Если тоже боишься – можно играть. Играть никогда не страшно, ведь это как бы не на самом деле. Понимаешь?

Ярик кивнул, потому что и правда понял, и сразу же почувствовал себя сильнее. Почему бы и не поиграть.

Женька срезала садовыми ножницами мох и рассматривала его, держа на открытой ладони, как раненую птицу. Ярик, понизив голос, предложил сжечь мох, как всегда сжигал тополиный пух, если не видит мама. Женька сказала, что засушит мох, чтобы показать учителю природоведения в петербургской школе. У нее была уже целая коллекция маленькой природы: она собрала ее на берегу.

Мимо них шел Брехун: он удивленно остановился, чтобы посмотреть на Ярика. Какое-то время стоял, а потом побежал так быстро, что через несколько секунд его уже не было видно. Ярик представил, как он рассказывает об увиденном пацанам. Те, конечно же, как всегда, не поверят, хотя, может, Брехун впервые расскажет им правду.

Потом Ярик с Женькой сели рядом на поваленную березу и вместе молчали. Вдалеке собиралась гроза, и ветер усиливался, пахло невыпавшим дождем и опилками. Солнце светило неправильным цветом, вокруг летали пушинки и возбужденно квакали невидимые жабы. Отец Женьки бросил качели и курил на крыльце – отдыхал.

Какое-то время сидели просто так, и Женька рассказывала о своих братьях: когда им страшно – они всех запугивают, и еще страшнее от этого становится им самим. Ярик ничего не понимал из ее слов и зачем-то сделал браслет из палочки.

Вдруг Женька положила ему голову на плечо – просто и незаметно, как по привычке. Ярик так же привычно хотел отодвинуться, но Женькина голова не была обычным прикосновением. Если от прикосновения руки незнакомого человека было тошно, то от Женькиной головы по коже пробегали мурашки, ласково щекоча.

– Хорошо нам сидится, – просто так сказала Женька через какое-то время и расслабленно вытянула вперед длинные ноги. Скинув сандалии, она расправила пальцы на ногах веером. – Здесь, конечно, самое лучшее место на земле: я раньше не верила, а теперь вот верю. Мы обязательно приедем на Новый год, папа говорит – надо найти северное сияние и сфотографироваться, а еще зимой нет комаров и мошек.

– Так зимой все, наоборот, уезжают.

– А мы не как все. Мы приедем.

Женька посмотрела на своего папу: он снова занялся качелями, но яростно кинул молоток в кусты, прокричав что-то матом. Женькины братья стояли рядом с ним, хихикая и толкаясь, и не верили в папину злость.

– Мы будем приезжать сюда часто-часто. Папа любит эти места. А еще тут волшебная церковь рядом, где вместо купола – небо, ты там был?

Тот, что с оранжевым шнурком, поднял футболку и показал всем глупо надутый живот. Другой брат хлопнул первого по животу ладонью, захлебываясь тупым смехом.

– Был.

– А северное сияние ты видел? – Женька вздохнула.

Казалось, что других людей не должно быть, что они здесь по какой-то случайности заблудились.

– Видел.

– И какое оно?

– Изумрудное.

Ярик запнулся, потому что никогда не произносил это слово. Женька заинтересованно подняла голову и посмотрела ему в глаза. Потом достала из кармана маленький игрушечный домик. Внизу домика торчал рычажок: она покрутила его, и внутри заиграла музыка, смазанная и фальшивая, как если открыть музыкальную открытку с уже и не вспомнить какого праздника.

– Такого больше ни у кого нет, – Женька загадочно задвигала бровями и спрятала домик обратно в карман.

Ярик засунул руки в свои карманы: иногда там хранились камушки с дыркой посередине или найденные древние пули, но сейчас было пусто. Не готов. Удивить было нечем. Но он еще что-то найдет.

– Прикол, – сказал Ярик.

Он не догадался сразу, но додумал потом: Женька не хотела хвастаться, она просто показала сокровенное и как будто предложила ему теперь сделать ход.

– Ярослав! – крикнула мама.

Она стояла на дороге – большая и сильная, и встревоженное небо над ней закручивалось в кулак.

– Будет дождь, замерзнешь, заболеешь! Надо домой!

Уже через неделю Женька знала о Ярике то же, что он сам знал о себе.

Ярик начал так: у него было шестнадцать счастливых воспоминаний, семь несчастливых, одно совсем несчастливое и много средних. Женька выставила большой палец и довольно кивнула: счастливых больше. Перед тем как Ярик начал говорить, она надела очки, и ее глаза стали еще добрее. Ярик вытащил из кармана черный блестящий камень.

– Шунгит.

Женька положила шунгит в кармашек розовых шорт и снова приготовилась слушать. Ярик хотел начать с другого, но почему-то сразу же рассказал, что отца нет, хотя он был очень хорошим, не бил, не ругал, а еще водил в горы конные походы. Что в горах он был слишком счастливым, а дома – наоборот, пустым: и безрадостным, и безгрустным.

Что отец всегда ждал чего-то и говорил об этом. Ждал, когда можно будет уехать. Ждал, когда наступит лето. Ждал, когда наконец вырастет Ярик и можно будет его отпустить, а самому уехать в леса, где свобода – навсегда.

Что он водил походы и здесь, и у другого большого озера, Сейдозера, и чтобы туда попасть – нужно ехать в сторону Мурманска, далеко-далеко, а потом еще от ближайшей деревни идти пешком очень долго. Северный ковбой – так называли отца за большую шляпу, громкий свист, сапожища, рыжие усы, за красивое имя Тайсто и белую кусачую кобылу Марфу.

Еще отец говорил, что у Ярика особенная память, фотографическая, что такая же была у прадеда, которого в живых Ярик не застал. Никто, кроме отца, в такую Ярикову память не верил. Прадеда расстреляли за неподходящую национальность, и у отца в старом паспорте тоже была национальность – карел. Хорошо, что теперь паспорта у всех новые.

Ярик рассказывал, а Женька молчала, и Ярик удивлялся, что она не перебивает. Никто еще и никогда Ярика так не слушал. Когда остановился – Женька смотрела с грустным интересом, так и не говоря о своем. Нос у нее был такой маленький, будто не успел еще достаточно вырасти.

Стало страшно: вдруг Женька исчезнет так же внезапно, как появилась. От повисшего молчания Ярик рассказал, что в комнате отца осталось ружье и патроны, но мама не знает, что Ярик копается в отцовских вещах и играет с ними, – это огромный секрет.

– Мне всегда можно доверять, – сказала Женька, наклонив голову вправо. – Никто не умеет дружить так хорошо, как я дружу, и особенно с теми, с кем больше никто не дружит. И секреты я хранить тоже умею лучше всех.

Ярику сразу же захотелось рассказать еще что-нибудь важное, но он отвлекся на жука-носорога. Тот сел на садовое ведро и ходил теперь по кругу, нелепо раскачиваясь.

– А зачем оно вам нужно? – спросила Женька, тоже рассматривая жука.

– Что нужно?

– Ружье. Вы охотитесь?

Ярик сел на корточки рядом с жуком и перенес его на землю. Потом зачем-то стал отрывать клочья травы, подкидывая ее над головой.

– Слива рассказал, что его отец жил в Костомукше, – продолжала Женька, заплетая косичку. – Так он даже в школу ходил с ружьем и отстреливал по дороге зайцев. Твоя мама что, тоже ходит на охоту?

– Она смогла бы!

Трава залетела в рот: захотелось плюнуть, но рядом с Женькой плевать было невозможно, и траву пришлось проглотить.

– Мама говорила, что ей опасно одной, может, поэтому, не знаю, – сказал Ярик. – У нас мало у кого такое ружье, а так выйдешь с ним – и даже если ты слабый, все испугаются.

– А если не испугаются?

– Что?

– Выстрелишь?

– Как не испугаются, если ружье есть? Его как увидят – сразу руки поднимают, без сопротивления… Ты чего?

Женька сняла очки и убрала их, мягко щелкнув футляром. Лицо у нее было серьезное, будто Ярик рассказал что-то ценное. Ярик говорил бы и дальше, но уже было нечего говорить. Он задрал голову и выгнулся еще больше: в небе белые линии от самолета, как перья маминых любимых куриц.

– Выходит, в тебе много боли, – задумчиво сказала Женька. – Во мне тоже. У людей много боли, когда исчезают любимые.