Когда вышли наконец из дома – людей вокруг было много, а у соседских заборов непривычно стояли пустые машины и мотоциклы. Съехались и туристы, и местные, и историки с Медгоры. На дороге лежала шляпка, и все ходили по ней, не замечая. На листьях блестели круглые капельки – рассыпанное солнце. Люди смеялись, и казалось, что просто так, без шутки, из-за хорошего настроения.

– Бабушечки тут, ну какие чудесные, как с картинки! – сказал детский голосок где-то над ухом.

Среди нарядных людей и правда – скрюченные старухи-плачеи, и бабушка Еси по сравнению с остальными казалась Ярику самой доброй и безопасной. Больше прочих пугала Ирма, у которой нос ложился на губы, а у другой, помоложе, был такой большой живот на худых ножках, что мама втайне называла ее чупа-чупс. Ярик смеялся, а потом закрывал ладонью рот – от ужаса. Все говорили, что старухи читают мысли, даже такие, которые только хотел подумать, но не подумал.

Старухи были невысокие, как дети, и смотрели на Ярика вровень: так, чтобы он мог разглядеть их корнеобразные руки и страшные черты лица. Разглядеть, а потом вспомнить все это белой ночью, когда окна закрыты и душно.

Потрясли березу, и она окатила водой, до общего визга, – так часто делали, чтобы стало еще веселее. Мама со всеми разговаривала: кто-то из гостей жил рядом, а кого-то Ярик не знал, хоть они и выглядели смутно знакомыми. У многих гостей блестели красивые чужие волосы, а у мужчин на висках были выбриты узоры – мамин знак. Мама и сама надела под сороку светлый парик, который готовила кому-то другому, и перестала быть на себя похожей.

Пахнуло рыбой: мимо прошел Слива с удочкой на плече. Кто-то позвал его, но Слива только махнул рукой. Все местные знали, что ему не нравятся праздники, он приходит уже после, к накрытому столу. Слива – православный, ездит в дальнюю церковь на скрипучем ржавом велосипеде, когда подсыхают дороги. Если что-то кажется ему языческим – он сразу же уходит, а если нельзя уйти – молча сидит и дуется.

Время застряло и маялось от жары. Ярик тоже стал улыбаться, но от беспричинной улыбки быстро устали губы. У дома невесты мама достала из пакета туфли-босоножки и переобулась, а привычные тапочки спрятала в пакет. Ярик заметил, что носки у мамы надеты наизнанку и что она явно перед кем-то хорохорится.

Когда мама наклонилась, ткань платья снова треснула.

– Это подклад, никому не видно, – она осторожно оглянулась и улыбнулась горбатому дяде с фотоаппаратом. Дядя не изменился в лице, только стал еще строже. – А раз не видно, то, значит, и нет этого.

– Двойная радуга, двойная! – крикнули в толпе.

– Я однажды видел восемь радуг одномоментно, вот это была красота!

– Это в Сариолу дороги вам указали, – включился в разговор кто-то за спиной.

– Куда?

– На тот свет!

– Неправда!

– Я есть хочу, – Ярик всматривался в какое-то движение на участке невесты, но увидел только злую курочку с черными перьями на голове.

Руки хотелось куда-нибудь деть, и он просунул их через рукава под футболку, к животу.

– Сейчас тут немного, потом подарочки – и все, можно пировать, а еще искупаться. – Мама неприятно оглядывалась, как будто потеряла кого-то. – У Сегозера накроют, я, правда, плавки тебе не взяла, Пирожок, но можно в трусиках… Ну какая же красивая курочка, ты посмотри… Павловская, привезенная. А Оля опять пьяная стоит, ты посмотри, не женщина – промокашка.

Очень хотелось есть, и Ярик раскачивался туда-сюда. Сосед Бочка заснул прямо стоя, люди расступились, чтобы он на них не свалился. Из-за этого стало видно ближайшие кусты шиповника: в них торчали гадкие лица пацанов. Ярик рассматривал их, сощурив глаза. Тоже заметив Ярика, пацаны сразу же стали смеяться.

Главный из них – Гудрон, самый твердый и широкоплечий. Тут же его родители – крохотные, потерявшие цвет и силу. Все говорили, что Гудрона им подбросили великаны из дальнего леса, а настоящего ребенка съели.

Гудрон сидел на колодезной крыше, широко раздвинув битые, перепачканные землей колени. Он всегда был в черной шапке с козырьком, напоминающей вороний клюв. Вверх, в небо, поднималось облако сигаретного дыма, и казалось, что это земля горит от его мощи и гадости.

Рыжий Еся рядом выглядел совсем маленьким, почти незаметным. За ухом у него была сигарета. В стороне – Брехун, Ярик учился с ним в одном классе. Брехун почему-то никогда не мог сказать правду, он сочинял даже тогда, когда отвечал на уроке. Сочинял про царей, придумывал новые революции и войны – и все эти глупости не выходило потом забыть. Поймав взгляд Ярика, Брехун приподнял пальцем нос, чтобы получился пятачок.

– Не обращай внимания, – мама положила Ярику теплую ладонь на затылок, а потом опустила ее на глаза. – Ты – тихий мальчик, любимый мальчик, совсем не такой, как они… Да и ты знаешь, что они тебя никогда не тронут. Да что же это, как распухла щека, дай мне ее сюда, не крутись-ка. Не плохо тебе? Не тошнит?

Мама мягко щелкнула застежкой сумочки, похожей на маленький сундук, и вытащила какую-то баночку. Открутила крышку и, набрав мизинцем меда, мазнула Ярику щеку.

Ярик так и смотрел вперед: дыма становилось больше, дыхания меньше. Не такой, как мальчики, не такой – тихий, спокойный, любимый. Гудрон отвернулся, заговорил с Есей. У Еси на лбу блестела круглая шишка, потому что он шебутной, без любви.

Гудрон сплюнул так много, будто до этого набрал в рот целый стакан воды. Медленно развернулся круглой спиной и сказал что-то с гадкой улыбкой, глядя снова на Ярика. На козырек к Гудрону села лимонная бабочка, и он согнал ее тяжелой грязной рукой. Мир сужался, Ярик топтался внутри прозрачной пластиковой трубочки из-под магазинного сока.

– Ты потом с ребятками иди-ка на танцы, там будет хорошо, заодно познакомитесь с молодыми гостями, – мама достала духи из сумки и пшикнула себе на запястья – Ярик привычно задержал дыхание и закрыл глаза. – Пора когда-нибудь начинать: и мне, и тебе. Может, и Женю свою забудешь. Не приедет она, скорее всего, не приедет.

Ярик терпел, не дышал, но все-таки шумно выдохнул: по стенам трубочки заскользили цвета.

– Говорят, опасно им приезжать, ма…

– Так сами наворотили делов-то. Невиноватых не бьют.

Гудрон все смотрел, и внутри все застучало, затикало. Ярик вытащил руки и заткнул уши, но тикало все громче, как внутри гигантского механизма. Людей становилось больше – кажется, ни на одной свадьбе еще не было столько.

– …так что я тоже найду, чем себя занять, – продолжала мама, опуская Яриковы руки. – Ты, главное, вспомни, что я говорила: перед тем как сунуть что-то в рот – понюхать. Если пахнет испорченным – не есть, напиток со спиртом если – не пить. После туалета вышел – ручки помыть с мылом, плохие слова не говори, потому что я потом по черному языку догадаюсь…

От маминых духов заслезились глаза – воздуха бы.

– Я всех бы их перестрелял, – сказал Ярик не тем голосом, которым привык разговаривать с мамой.

– Что ты сказал, Пирожок? Из чего бы ты их перестрелял, из рогатки? – мама спрятала духи и заговорила еще тише обычного. – У нас вот был такой хулиган в городе, он попал одной девочке в глаз, так вот, та осталась без глаза, с дыркой в голове, – на всю жизнь, а хулигана усадили в тюрьму. Ходила потом ко мне стричь челку такую, чтобы закрывала половину лица… фух… воздуха бы побольше, господи… ты же – такой тихий мальчик, спокойный мальчик, умный мальчик… да начнут они когда-нибудь, чего застряли? Все здесь вечно сикось-накось! Не умеют начинать вовремя, так и не брались бы! Созвали людей, гады, и что нам, торчать здесь весь день, без еды?!

– Из ружья бы перестрелял, – шепнул Ярик почти беззвучно, глядя снова на пацанов, но они теперь говорили друг с другом – не замечали Ярика, как всегда, уж куда лучше, чтоб били до крови.

– Из какого еще ружья? – мама резко повернула Ярика к себе, и парик у нее съехал набок. – Не было бы людей вокруг – надавала бы тебе люлей, Ярослав!

– Из того самого ружья!

– Ты только меня слушай! – Мама опустила к Ярику незнакомое лицо, все в красных пятнах. – Нет ружья! В милиции оно! Славик пришел и забрал! Нет! И не было. И даже не думай о нем!

– В папиной комнате ружье.

Мама, ахнув, замахнулась, поджала губы и шлепнула Ярика по щеке. Ярик прикусил язык, во рту появился привкус крови. Задрал голову повыше: каша из облаков, не разобрать, белоснежное месиво. Солнце будет светить еще долго, пока не закончатся белые ночи. Пошел бы дождь, спасительный дождь, стало бы хмуро – так, как в правильный день, а не в праздник, чтобы сидеть дома и не высовываться.

– Сейчас начнется! – проорал кто-то сзади.

Мама стояла спиной и чесала глаза. Старухи-плачеи откашливались, прикладывали к горлу стаканы с чаем, распевались, пряча голос в слезные платки. Все вокруг перемешалось, осыпалось по краям черными точками.

– Делаю я, делаю, а не такое все, как тебе надо! – обернулась мама. – Почему, ты скажешь мне, почему? Почему ты все портишь?

Кто бы знал почему, но, чтобы помириться, – достаточно взять за руку или обняться. Ярик протянул к маме руку, глядя куда-то в сторону, но быстро отдернул: оказалось, рука чужая, сухая и мозолистая, – какого-то деда.

В небе – две радуги, в углу участка невесты – баня, и вот резко открылась узкая дверь. Все вокруг сразу же подняли камеры и фотоаппараты. Пригнувшись, из бани вышла невеста в нарядном платье, в ленточках и колокольцах. Она вышла как будто на сцену: задрав высоко руки в ожидании, что сейчас ей похлопают. Ветер подул ей в лицо – потянул за ленты.

Но вокруг нее завыли, запричитали старухи, а вслед за ними – люди в толпе. Ярик сам вдруг почувствовал, как наполняются слезами глаза, как дерет горло. Когда слезы потекли – Ярик начал смеяться, чтобы, если кто-то на него смотрит, не разнесли потом пацанам. Турист в первом ряду повернулся и осмотрел толпу с каким-то испугом. Ярик встретился с ним взглядом, скривил лицо. Потом сплюнул и испугался – слюна была красной.

Плачеи, закрыв лица слезными платками, причитали вокруг невесты, и невеста тоже теперь то ли плакала, то ли смеялась. И вроде бы Ярик знал ее всю жизнь, мама ласково называла невесту чурочкой за слишком смуглую кожу и черные брови и иногда по имени, но сейчас его не получалось вспомнить.

Кто-то за спиной начал пихаться, пробиваясь в первый ряд.

– Ничего не видно! – Еся уколол Ярика острым локтем. – Дай пройти, сисян!

– Куда лезешь? – один из туристов загородил Есе дорогу. – Ну встал бы сразу. Да что за шакалята здесь: все по тюрьмам разойдутся, ты только посмотри на его лицо битое, и сигарета, ты видишь, видишь?!

– У меня лицо битое – и тебе набить смогу! – Еся выставил крупный, не по размеру кулак. – Подставляй вот сюда!

– Не надо так, это же дорогие гости! – ахнула женщина в карельском сарафане. – Елисей!

– Где у вас милиция? – снова спросил турист.

– Так покричите Славика. Только громко кричите.

– Внимание!

К невесте вышел высокий человек с блестящей косой в руке – патьвашка[3]. Тут и там защелкали фотоаппараты-мыльницы – невесту так, как его, никто не фотографировал. Плачеи заговорили слова на незнакомом языке. Патьвашка потряс в небо косой, поймал ею луч солнца. Потом повернулся к дому, открыл дверь со скрипом и вывел раскрасневшегося жениха.

Кто-то в толпе восторженно выругался матом. Жених давил губы, наверное, тоже хотел рассмеяться или держал что-то такое во рту, что боялся выплюнуть. Еся вырвался вперед и сел прямо на забор, сгорбив тощую спину. Прогонять его никто не решился – Еся умел делать так, что даже взрослым не хотелось с ним связываться. Ярик посмотрел на него с завистью: если делать то, чего никто от тебя не ждет, то всем страшно.

Патьвашка поднял теперь чугунную сковороду – закрыл ею солнце. Потом положил ее на землю. Жених встал одной ногой на сковороду, а невеста в окружении старух и подружек подошла к нему со спины.

– Еще можешь уйти, но коли уверена, что обживешься, шагай на сковороду! – хрипло проорал патьвашка, глядя на невесту, и все люди вокруг затихли.

Невеста встала ногой на сковороду и кивнула, крикнула: да! Кто-то захлопал в ладоши, а человек с косой обошел жениха и невесту кругом, приколол булавками их одежду в нескольких местах.

У дома стояла соседка с пирогом в руках и ждала, когда ее позовут.

– И две радуги на большое счастье, к богатству! – крикнули из середины толпы.

– Да я только их и вижу, эти ваши радуги! – взвыл кто-то сзади. – И пацана на заборе!

– А еще один, жирный, сразу за троих стоит.

– Тихо!

Одна из плаче́й сняла с головы невесты налобную повязку и пошла прикладывать ее к головам девушек, которые стояли у бани. Урсула стояла там же и криво улыбалась, подняв голову к заходящему в тучу солнцу. Все девушки слегка пританцовывали.

Женщина с пирогом подошла к невесте, и та коснулась его лбом.

– Ой, не могу, как долго! – снова крикнул кто-то. – Идемте фотографироваться, пока все не побежали!

Еся спрыгнул с забора и затерялся в толпе, как в воде. Солнце зашло за тучу, задул ветер, стало темнее. Ветер шевелил волосы стоящих рядом людей, и не было видно лиц – все становились одинаковыми.

– Ну, теперь одаривать, а то сейчас польет! Быстрее!

Толпа зашелестела пакетами и поползла вперед. Посыпался дождь-труха, и он казался почему-то горячим. Вроде дождь, а праздник не заканчивался, не становилось легче. Ярика течением несло к колодцу: Гудрон еще сильнее раздвинул ноги, расправил плечи. В руках у него были сигареты: но курил он не одну, а сразу три. Из кармана у него торчало горлышко прозрачной бутылки – и крышки на ней не было. Ветер развевал его одежду. Он звучно, с удовольствием харкнул.

– Пирожок!

Из такой бутылки пацаны делают розочку. Один раз Ярик гулял по деревне с Женькой и увидел, как Гудрон порезал такой розочкой взрослому мужику руку. Ярик до этого никогда не видел чужой крови. С тех пор за Гудроном следил милиционер Славик. Он за многими ребятами тут следил, ждал, пока вляпаются, но всегда опаздывал. На Ярика милиционер даже не смотрел: для него существовали лишь те, кто ведет себя смело. Да и Славик приезжал в деревню, как на дачу, – только летом: с первым снегом возвращался в Медгору, где богато жил в четырехэтажке у магазина.

Кто-то хрустнул прямо над ухом Ярика то ли огурцом, то ли яблоком. Ноги не слушались, его больно схватили за руку, пытаясь вытащить из толпы. Стало нечем дышать, и все вокруг закрутилось, как в ускоренной съемке. Снова засмеялся Еся, загоготал Брехун. Где сейчас можно спастись? Ярик покрутил головой, чтобы найти безопасное место. Хорошо было тем летом, с Женькой, – вот бы туда сейчас, на безлюдный пляж, к молчаливой воде.

Может, она объяснила бы, почему всем весело, а ему плохо? Может, у него поломка внутри, что-то треснуло незаметно в подкладе души, так же как в мамином платье? Вот что нужно было спросить – так много говорили, а всё не о том, не о том. Не нужно было вообще расставаться – нужно было держать крепче. Нужно было всегда разговаривать. Знать бы заранее, когда так хорошо, что нельзя даже на сон тратить время.

– А теперь угощаться, петь, танцевать!

Ярик снова начал сердиться, сжал кулаки. Резко сделал шаг в сторону, где не было людей, и от этого потемнело в глазах, потянуло вниз. Ярик упал в сырую траву, и после падения стало легче, потому что можно было просто лежать.

В глубине земли кто-то тоже плакал, причитал. Ярику показалось, что это в животе у нее так урчит. Наверное, это потому, что земля его съела: проглотила, не прожевав, и вот он в ее черном желудке – падает.