Ружье было завернуто в детское одеяло. Ярик крутил ружье, нюхал, иногда осторожно облизывал. Вкус у ружья был такой же, как если приложить язык к разбитому колену: только коленка теплая, а ружье – ледяное.

Ярик брал ружье в руки, подходил к мутному оконному стеклу и ловил в нем свое отражение. Хотя видно было только ружье, а он сам в стекле оставался невидимым. Через окно с отражением целился в небо, солнце, а еще в такие облака, в форме которых можно отыскать голову.

В комнате не убирались: на окне дремали паучки, сохли мухи, кучковалась пыль. Из окна было видно, как мама спешит по извилистой тропинке. Платочек – яркое пятно на зеленом, капля сливочного мороженого на траве. В маму Ярик не целился. Иногда целился в дерево у тропинки, и оно будто в страхе поднимало корни-юбки, растягивало еще больше черное дупло и тянуло: о-о-о-о-о…

Каждый раз Ярик прятал ружье обратно в шкаф, пересчитывал патроны. Кончик патронов напоминал ему острый кошачий хвост. После щелкал замком, подходил к отцовскому столу: открывал самый крохотный ящик с разноцветными огрызками карандашей и клал туда ключ, завернутый в салфетку. Там же хранился высохший клещ, который напился когда-то отцовской крови. Отец вывернул его из ноги и сохранил, чтобы сдать на анализ, но так и не сдал.

А Ярик всегда умел находить. Мамины мятные сигареты в ящике с постельным бельем. Обрезанные прядки рыжих волос – в коробочке из-под финской карамели. Пахнущую розой и дымом иконку. Покрытую пылью абрикосовую косточку. Отцовское ружье и просроченные документы на его имя.

Когда ищешь – в животе просыпается чуйка, что точно найдешь. Такая же чуйка была у отца: он видел больше других. Отец говорил Ярику, держа за плечи, внимательно глядя в глаза: будь наблюдательным, собирай и тренируй память – так прошлое навечно живо. Чуйка сидит в животе и щекочет, когда хочет включиться.

Память закручивалась, как хоровод: вот он идет медленно, еле-еле, а потом кто-то в самом начале оборачивается с хитрой улыбкой и бежит вперед – поспевай.

Тысячу раз Ярик представлял, что дом обыскивает милиция. Не деревенский милиционер Славик, уезжающий на зимовку в город, а настоящая милиция, как в кино. Уиу-уиу-уиу – муравьями собирались орущие машины. Настучать должен был кто-нибудь из соседей, они подглядывали через занавески: вот их сизые носы, полосатые майки-тельняшки, а внизу трусы в цветочек.

Милиционер снимал солнечные очки и прятал их в нагрудном кармашке, под значок, удивленно переглядывался с напарником. Ярик смотрел на них сверху вниз, широко расставив сильные ноги в берцах. От возбуждения было тяжело дышать, руки нужно держать за спиной: за веревкой-поясом спрятан черный коготь медведя.

– Что не так? – басил Ярик. – Это мое охотничье ружье, вы же видите оленьи рога на стене?

– Какие рога? Где?

– А кабанью голову?

Милиционер был похож на Шварценеггера, а его напарник – на Дукалиса[1]. Они всё уже поняли, можно не объяснять: Ярик – не просто мальчик.

– Хотя и дурак застрелит крупняка, а сложно попасть в мелкого…

– Ты не шути с нами, сынок. – Дукалис улыбался по-доброму, с привычным прищуром.

– Я стреляю лучше всех. Из окна попаду в преступника, если он будет идти по дорожке, с любого расстояния. Или в того, кто меня обидел… Здесь есть такие пацаны, так они у меня все под прицелом.

– Так, может, тебе к нам, в милицию? – Шварценеггер кивнул Дукалису. – Нам нужны такие стрелки. Кто научил тебя стрелять?

Ярик улыбался: в этой истории – его самое любимое место.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь.

Ярик кусал губы. Пусть еще раз.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь. Тут живет мой напарник Еся, он работает под прикрытием. За него ручаюсь, мы в таких передрягах бывали вместе…

По-кошачьи скрипнула задвижка калитки, от забора – четыре секунды, если маминым шагом.

– Подожди-ка, а не тебя зовут Пирожком? – Шварценеггер потянулся к кобуре за оружием, блеснул золотой цепью, но Дукалис выстрелил первым.

Хлоп!

Падающая ручка бидона, мамин кашель, пустая ступенька крыльца. Ярик выскочил из отцовской комнаты, сделал три длинных шага, потом спрыгнул по лестнице на первый этаж и резко распахнул дверь.

– Ой, как напугал! – мама вскинула руки.

Пахнуло нагретым садом, из неба лениво просыпались капли. Ярик вышел на крыльцо и обернулся на чей-то свист: по тропинке-змейке между участками шла Урсула в коротком платье. Солнце подсвечивало ее красивое, почти кукольное лицо. Деревья вежливо топорщились по сторонам, уступая дорогу.

– Урсула! – хрипло крикнули со стороны.

Урсула махнула рукой. На секунду остановилась и засунула в рот сигарету, закуривая. Потом затянулась и, поправив что-то такое, спрятанное под платьем, пошла дальше. Сигарету изо рта не вытаскивала – дымила просто так.

В школе все говорили: Урсула – ведьма, на груди носит перевернутый крест, ночами ходит в лес и спит с черным королем-медведем. Проходя мимо Ярика, Урсула надула щеки и выпятила живот. Ярик спрятался за дверной косяк, поднял взгляд – мама стояла напротив.

– Там в сумке, ты посмотри, халва, но я же за молочком ходила, Пирожок, не в магазин. Так устала, это солнце жарит – дышать нечем, как в адском пламени, хорошо дождь теперь… – Мама всегда начинала говорить громко, а потом тише, тише, будто от громкой речи слишком быстро кончались силы. – Много не ешь, а то пойдет диатез, хотя халва лучше, чем шоколад, что это у тебя?

Она выросла совсем рядом, опустилась к лицу. Ярик почувствовал мамино дыхание: доброе, с молочной кислинкой. Дождевая капля упала маме на щеку, притворилась слезой. Ярик заглянул маме в глаза и расстроился: в них всегда много тихой грусти. Наверное, виноват, но все равно не узнаешь в чем.

– Комар укусил? Смотри как вспучилось, надо ж так, – она крепко схватила Ярика за подбородок. – А нам сегодня обязательно быть на свадьбу красивыми, надо смазать медом…

– Не надо, ма.

– Я намажу, чесаться не будет, на мед аллергии нет, господи боже, да хоть на мед нет у тебя аллергии, потому что все у тебя не как у людей!

– Нет!

– Тогда не чеши, – мама резко убрала руку. – У тебя ведь кожа, как у младенчика – вот и болезни идут такие, и пухнет все. Но это у вас, у рыжих, у особенных…

Мама ушла на кухню – слышно, как поставила на стол стакан, налила молоко. Висящие во дворе пододеяльники растянулись ветром, как пузыри. Над ними вылезла едва заметная радуга, а за ней – еще одна, почти прозрачная.

– Две радуги!

– Видела, да. Та, что прозрачная, – детка, значит.

Ярик с сомнением посмотрел на небо.

– Волосы вчера взяла хорошие, а до конца месяца еще три парика на заказ, ты представляешь?

Ярик посмотрел во двор: на сарайке блеснула вывеска парикмахерской. Мама прибила вывеску сама – она все могла сделать сама. Говорила, что ее парикмахерская – душа поселка, потому что к ней перед праздником самые длинные очереди. И туристы ходят, и местные, и дачники, и даже историк как-то тоже пришел. Внутри уютно, так же, как дома, и даже у входа – разноцветные тапочки.

Ярик вздрогнул от резкого звука: крохотные птицы с животами-желтками вспорхнули в сторону леса. В деревне говорили, что в них путешествуют детские души, – присматривают, в какой семье им родиться. Значит, он тоже летал: с мамой повезло так сильно, что на простую жизнь удачи почти не хватило.

Ярик вернулся в дом, у его места за столом – наполненный до самых краев стакан. Надо пить.

– Посмотри, Пирожок, как тебе? – Мама, сидя рядом, вытащила из кармана сороку[2]. – На свадьбу пойду.

Завязала ее на голове, свесив по бокам тряпичные рожки. Над верхней губой у мамы тоже теперь белые молочные усы, а глупая сорока делала ее похожей на игрушку. Мама приложила руку к лицу и улыбнулась – усы переливались на солнце. Стало от этого не смешно, а стыдно.

– Ма, вытри рот, – попросил Ярик. – Пожалуйста.

Рука мамы до маленьких деталей знакомая: от ненужного обручального кольца палец до ногтя чуть темнее. Этого пальца Ярик боялся: мама говорила, что палец волшебный, и когда Ярик баловался, щелкала этим пальцем по его носу – к беде.

– Сейчас пойдем невесту одаривать, – сказала мама, вытирая рот полотенцем. – А потом будет пир, и чем голоднее будем – тем больше съедим, поэтому пока без обеда, а еще познакомлю тебя кое с кем…

Ярик отпил молока, не касаясь, стакан лучше было не поднимать – точно прольешь. Свистнул ветер, потому что в доме все было открыто: и окна, и двери. Мимо проехал трактор, и на несколько секунд стал слышен чей-то громкий, свободный смех.

Мама-радуга росла на глазах, набирала цвета. Сверху было ярче, чем внизу, мир переливался цветами – от такого света все люди щурятся и улыбаются. Летом так хорошо, что кажется, оно не закончится. Все горожане приезжают сюда как на дачу. Тепло, белые ночи, праздники, туристы, рыбалка. Было бы куда приезжать.

– Ты мимо Женькиного участка шла – ничего там не делают? – осторожно спросил Ярик, выглядывая в окно.

– Не делают.

В кусты шмыгнул рыжий пушистый хвост. Отец держал лису Василису в вольере, но потом ее выпустили в лес. Лиса возвращалась иногда, мама говорила – по старой памяти, не может уйти тот, кого сильно любили. Когда не любят – сваливают.

Отец рассказывал, что на лисах ночами катаются лесные духи, как на пушистых маленьких лошадях. Что лисьи норы – дома этих духов, бесконечный городок-лабиринт. Если глубоко копать, можно провалиться в чужой незнакомый мир.

Ярик подошел к маминой сумке, куснул ноготь.

– Не грызи ногти. Я все в этом доме вижу и слышу.

– Я не грызу.

– Ты грызешь.

– Не грызу!

– Не спорь!

– А письма в ящике нет?

– Что ты спрашиваешь и спрашиваешь? Не пишет тебе – так напиши ей сам!

– Я не знаю, куда писать…

– Тогда почитай книжку. Или вон иди посмотри, как флоксы цветут! Видел?

Ярик взял халву из маминой сумки. Пальцы всё еще пахли железом, но халва от этого только вкуснее.

– Видел.

Ветер хлопнул дверью и скользнул в окно, Ярик проводил его взглядом. Добрые ветки деревьев в саду приглашали к себе: залезай, а мы тебя покачаем. От дома шла главная улица, которую все называли Арбатом. Оттуда доносилось все больше разных голосов, лая собак, гудения машин и мотоциклов. Гости собирались на свадьбу.

Ярик присмотрелся: у дерева с дуплом толкались теперь пацаны. Вот среди них Еся: тоже рыжий, но очень худой. Как-то раз Еся сказал Ярику, что хотел бы быть его братом, даже согласен стать жирным трусом. Он пытался тогда уснуть на корточках у их забора, прикрывшись пакетом, и с завистью наблюдал за Яриковой мамой. Пережидал, когда его родители заснут, чтобы беспроблемно вернуться домой. Мама вынесла ему тогда что-то из еды, позвала на обед, но Еся не захотел. Оставил потом после себя горку шелухи и плевки, но пакет забрал.

Ярик закрыл ближайшую штору, лег на мамину кровать и открыл книжку сказок, прочитанную уже столько раз, что мог бы свободно листать ее в памяти.

– А бабки на свадьбе снова будут рыдать? – спросил Ярик, приложив палец к тому слову в книге, от которого отвлекся, – мама сказала, что без пальца слово затеряется.

– Ну будут и будут, пускай рыдают, чего ты? Сколько им еще, плачеям? – Мама ходила туда-сюда с нарядным платьем, переброшенным через локоть.

– У меня от их воя уши болят…

Одна из плакальщиц – бабушка Еси. Еся болтал, что та сначала плачет на кладбище, а ночью достает ступу и летит куда-то в сторону леса. Свежие покойники летят за ней – прямо в гробу, как в лодке, гребут по воздуху костлявыми руками. Ярик представлял их иногда перед сном, успокаивая себя тем, что наверху, у отца, есть ружье. Хотя Еся говорил, что бабкина смерть спрятана на дне Сегозера – всю воду нужно выпить, чтобы найти. Пуля ее не возьмет – бабушка словит пулю зубами.

Оказалось, что пока думал, мама говорила и говорила.

– …уже умрут все скоро от старости, Пирожок, и все это забудется, сколько людей ездит к нам, и только для того, чтобы такое увидеть. Смотри, пока можно смотреть, уедешь в город – там ничего этого нет, только офисы и люди – стеклянные человечки… Ярик, помоги.

Мама в платье с поднятыми руками зашла в комнату. Вся спина у нее в родинках разных форм и размеров, как рассыпанные по полу ягоды. В прорези платья виден кусок шеи, на который та постоянно жаловалась: называла его вдовьим горбиком и растирала перед сном березовым массажером. Ярик аккуратно, боясь откусить молнией мамину родинку, застегнул платье до самого верха. Мама показалась вдруг беззащитной и маленькой, захотелось ее пожалеть.

– Красивое? – она посмотрела с надеждой в зеркало, втянув живот и разведя в стороны руки, как Гагарин на почтовой марке.

– Очень красивое. Зачем такое?

– Скоро узнаешь.

Ярик отвел глаза: одно из окон в комнате всегда плотно закрыто. На подоконнике у этого окна готовые парики на продажу ждали, когда их заберут. Рядом с одной из голов занавеска топорщилась так, будто за ней на подоконнике прятался кто-то. Ярик, не дыша, отодвинул занавеску: на подоконнике стояла ваза, а в ней дутые багровые розы. Такие цветы в саду не вырастут, даже если этого захочет мама.

– Откуда такие? – спросил Ярик.

– Клиент подарил, приходил ко мне стричься к празднику, – соврала мама. Ярик чувствовал, когда мама врет.

Она подняла руки, и оглушительно треснула ткань.