На следующее утро стало еще теплее. Ярик разбил свинью-копилку и вытащил отложенные монетки. Сел на «Аиста» и отвез Женьке уже второе письмо. На почте, когда покупал марки, подслушивал: соседи взволнованно говорили, что снова пропали какие-то рыбаки, уплывшие на туманные острова.

Дорога с почты уходила в лес, через запах смолы и листвы, через холмы и корни, мимо тихого озера, в котором плавали лебеди. Ярик остановился у озера, чтобы полюбоваться ими, но вместо любования стал завидовать. Лебеди казались беззаботными и счастливыми – такими же, каким Ярик был раньше.

Небо подзатянулось тучами, стало серым в яблоках. Дома мама пекла блины, по-летнему раскрыв кухонные окна. Ярик оставил «Аиста» у забора и прошел через весь участок. Встал в саду рядом с недозрелой калиной и посмотрел куда-то вперед, за ржавую калитку, где устало зеленела трава. Еловая ветка – веник ночной ведьмы – пожелтел и перестал пугать. Все вокруг притворялось воспоминанием, ярким сном перед самым утром.

– Малиновое? – крикнула мама из дома.

Ярик больше всего любил малиновое, но теперь захотел, чтобы не угадала.

– Смородина!

– Приходи!

Ярик повернулся, сделал шаг к дому: мама закрыла кухонное окно и улыбнулась через стекло. Отражения туч на окне сделали ее лицо волнистым и незнакомым, с уходящими вбок глазами. На крыше дома цокали сороки, слышно было, как они катают сосновые шишки. Вдруг кто-то кинул под ноги Ярику камень. Сороки затихли, наклонили внимательно головы.

Ярик всмотрелся в лес: из-за ржавой калитки, сидя на корточках, ответно выглянул Еся. Еще более худой, чем был, со странным синеватым румянцем и пакетом, намотанным на голову вместо шапки.

– Нет, только не ты! – Заговорил Ярик быстро-быстро, подбежав к калитке и размахивая руками так, словно хотел прогнать стаю мошек. – Уходи, уходи, пожалуйста! Уезжай подальше, на юга уезжай, как хотел, в Москву, а меня не трогай! Я не хочу быть ничьим напарником: ни твоим, ни Сухоноса – я хочу сам по себе! Я не выдал тебя, я за все отвечу, за двоих отвечу…

– Не могу, в лесу ночью уже холодно, снег лежит! – Еся с оглушающим скрипом открыл калитку и так же, на корточках, пробрался на участок. – А я подыхаю.

– Уезжай, уезжай!

– Не могу, говорю же, болею, подыхаю! Пусти погреться!

– Ты с ума сошел! – Ярик схватился за яблоню, и яблоки посыпались на траву, привлекая еще больше внимания. – Мамка моя тебя сразу сдаст, она тебя ненавидит!

– Там звери всюду, готовятся к зиме – сожрут! Знаешь, кого видел? Саблезубого зайца!

Еся закрыл за собой калитку с таким же скрипом, подобрался еще ближе – взглянул снизу вверх красными глазами.

– Нет!

– Ярослав! – снова крикнула мама.

– Мне больше некуда идти, а домой приду – отловят и надают. Мне б чуть отлежаться, согреться, вещи подсобрать. Я к Ирме сунулся, пустой же дом, но там ночью стены шепчутся, даже в лесу тише, мне страшно у Ирмы! В лесу холодно, очень холодно, не могу больше мерзнуть. Я думал – выдержу, но не могу! Дохну! Либо сам сдохну, либо зайцы сожрут!

– Ма, сейчас! – Ярик хотел схватиться за волосы, но волос не было, только гладкий прохладный пушок.

– Они знают, что это мы, и Сухонос говорит, что в детдоме тебе будет лучше, вдруг он прав? – зашипел Ярик. – Зима все равно наступит, ну переждешь немного, а потом куда?

– Я Сухоносу не сдамся!

– Это ж не к нему, соцзащита…

– Сам разберусь! У меня бабкина сестра живет в Петрозаводске, я адрес знаю – мне бабка его дала давно еще на случай, если беда, вот сейчас – беда! – Еся вытащил из кармана фотографию, на которой была какая-то семья, и ткнул пальцем в каракули на обратной стороне. – Пешком дойду, но сейчас – никак! А потом к финикам уеду, я ночевал в их укрепрайонах, сделано на совесть, так что хочу к ним теперь, а не в Москву, границу только перейти, но сначала – к бабке, а Сухоносу не сдамся, убьет он меня!

– Не убьет! Он же взрослый!

– Тебе хорошо, тебе ничего не сделают, мамка тебя защитит, а я мерзнуть больше не могу! У вас вон есть сарай, давай я в сарае хоть переночую? Пожалей!

– Давай сестре твоей бабушки в Паданах позвоню? Есть у тебя телефон?

– Нету!

Ярик растер лицо.

– На вот, смотри! – Еся снова показал фотографию, ткнул пальцем. На фотографии – обыкновенная семья и совсем еще крохотный ребенок цепко держит погремушку – кажется, тянет в камеру кулачок. – А сейчас родаков прав лишили – они сдадут меня сразу же! Я им не доверяю!

В животе у Ярика все сжалось: нет ничего ужаснее, чем не знать, кому доверять.

– А вещи твои где? – спросил он.

– Нет у меня вещей, хранить ведь негде, и болеть мне негде, остановиться даже негде – просто встать и постоять не могу! Ищут меня, а я дохну! И кроссовки мои – всё!

Еся поднял ногу – кроссовки были замотаны веревками. Ярик повернулся: мама явно уже допивала чай на кухне, сейчас допьет и пойдет к нему – смотреть, почему не пришел.

– В сарае мамины инструменты, туда точно нельзя… Я вообще не знаю у нас дома такого места, где она не бывает… Разве что…

Ярик куснул ноготь и осторожно махнул Есе рукой. Они обошли незаметно дом стороной, через ягодные кусты, мамину любимицу гортензию и аккуратную стопку дров. Подошли к дому: Ярик подставил к отцовскому окну лестницу. Недовольно взлетели с крыши сороки – почуяли чужака.

– Сейчас я тебе с той стороны открою, а ты залезай.

– Спасибо, – выдавил Еся и хлюпнул носом.

– На меня можно положиться, – сказал Ярик, а потом сразу же понял, что слова эти не его, а Женькины. – Но завтра грейся, а послезавтра – уезжай. Я дам тебе кроссовки, и велосипед дам, и теплые вещи, но – уезжай! Мне в понедельник в школу… Всё уже, отболел.

Еся кивнул. Ярик зашел в дом и, сказав, что вернется через минуту, поднялся к отцу и открыл окошко. В комнату залетел ветерок – старые занавески ожили, зашелестела недочитанная книга.

На отцовской кровати лежала гора старых одеял, которые маме было жалко выкидывать. Еся влез в окно и рухнул на кровать, накрывшись всеми одеялами. Заснул почти сразу же, словно кто-то вырвал его из розетки. Ярик стянул Есе пакет с головы – волосы у него колтунами, уши и шея в кровавых укусах и грязных корочках. Надо будет взять мамину машинку и отстричь Есе колтуны, заставить как-то помыться. Может, если он будет почище и без вшей, то сестре бабки скорее понравится.

После обеда Ярик привычным движением открыл коробку из-под печенья: сверху новое письмо. В нем Женька писала только о том, что происходит у нее на занятиях танцами. Письма становились все меньше, да и приходили явно реже, но это ничего, просто ей некогда писать – много занимается.

Наверняка письма пишутся у Женьки в голове: так же, как и у Ярика. Он ведь все ей рассказывает: как помогает Есе, как вышел на Илью с ружьем, как они с мамой друг друга жалеют, как умерла Ирма, что сказал Сухонос. Но на бумагу все это было не перенести, не описать, да и зачем? Все равно расскажет потом.

Все эти дни мама ходила как обычно и все было как обычно, удивляло этой обыденностью. Отец говорил: нет такого преступления, которое не оправдать. Ярик размышлял: мама прятала письма, потому что хотела уберечь его от тревоги. Ярик оберегал теперь маму точно так же, читая их незаметно и не рассказывая о поджоге и Есе. Вместо слов обнимались – так, как всегда, и чтобы не волноваться.

Дождавшись, когда мама пойдет собирать яблоки, Ярик принес Есе блины, котлету и стакан с компотом. С кухни утащил пастилу, но задумался о чем-то на лестнице и слишком сильно сжал ее в кулаке. Но Еся все равно был доволен: оказалось, что он никогда не пробовал пастилы.

Он лежал в отцовской кровати и что-то напевал: глаза приоткрыты, будто одновременно смотрел на Ярика и видел сон. Есю не трясло, но весь лоб был покрыт капельками, как росой. Ярик сел по-турецки на коврик у кровати, он любил сидеть так же перед отцом и заглянул куда-то Есе за затылок.

– А это Сухонос тебя петь научил? – шепнул он.

– Не-е-е, интернатовские! – Еся говорил сонно, но приоткрыл побольше один глаз, рассматривая котлету, и по-звериному задвигал ноздрями. – Сухонос на пении словит – прибьет, месяц будешь дрова пилить, как папа Карло.

– В банде?

Еся куснул котлету и запил ее сразу же компотом.

– Да какая банда? – сказал с набитым ртом, надутыми щеками. – Нет никакой банды. Не удержал бы.

– Красновы говорили, что банда у него…

Еся сжевал теперь блин и накрылся одеялом повыше, перевернулся на бок, закашлявшись.

– Бабло шинковать – не в поле пахать, ну дает он работу тем, кому другие ничего не дадут. Я вон и заборы красил, батя мой дом строил с мужиками, почти месяц вытянул… Но банда – смешно это, не потянет. Гудрону Сухонос особые дела дает – это все знают, но он с другими не справится, слишком тупой…

– А тебе?

– Не, мне бы на гармошку собрать. Сухонос за это меня соцслужбой запугивает – правила, мол, нарушаю. Не справился со мной тоже, значит. Такой вот я, никто не справится… Я когда родился, то сразу же весь в волосах был.

– В чьих?

– Придурок ты, в своих.

– А сейчас?

– Брею.

Ярик какое-то время молчал и рассматривал комнату. Вот он, настоящий космический корабль вне времени, – не шалаш в лесу, а эта комната, где все навсегда замерло. На кладбище отца нет. Здесь отец – и вот он смотрит, через свои вещи и других людей.

– У него наркоту нельзя, милостыню просить нельзя, убивать нельзя… – продолжал говорить Еся и, как будто уже засыпая: – …воровать можно, но только у чужаков, не у своих. А певцом заработаешь столько, сколько ни у одного дачника не унесешь, а жить, кулебяка, нужно красиво. Но это потому, что талант у меня к пению, а еще к тому, чтоб жалость у людей давить.

Из-под одеяла показалась черная Есина нога, но быстро спряталась.

– Бабка говорила, что ее сестра пианине учит. Если я ей не нужен, то спою, она сразу же растает – вот как я думаю… Я в газете знаешь что прочитал? Парень погорел в танке, ничего не осталось, только дырочка на лице вместо рта! Так вот, он пел, а медсестра в него втюрилась, так он пел! Теперь катает его всюду, денег у них, думаю, – море…

– Ого.

– Вот поживу у бабки, возьму, что надо, и на юга. Куплю себе дом у моря, поставлю приставку, телик, буду все дни рубиться и купаться. И иногда – концерты.

– Ты ж к финикам хотел?

– К ним потом, как отогреюсь. Там актером буду знаменитым. Финский только надо выучить, но я ж карельский знаю немного, финский тоже легко выучу. Стану финским. Приедешь ко мне в гости по визе. От Костомукши пешком по тропке пройдешь, граница, а там – я… Тут – дно, там хорошо будет. Я стану нарасхват. Гармошка только нужна, а с гармошкой все само собой сложится.

Ярик молчал какое-то время и рассматривал отцовские книги. На глянцевой обложке был виден отпечаток пальца. Рядом на полочке лежал гнутый стержень из ручки. Втюрилась бы медсестра в здорового, но не умеющего петь?

– А за финика, кстати, буду морду бить, – Еся приподнялся на кровати, потянулся к пастиле. – Правильно – финн.

– А где все-таки твои родители? – спросил Ярик.

Еся жевал и смотрел в потолок, потом снова лег и вытер рот одеялом.

– Не знаю. Может, гуляют где. Их прав лишили. Не справились, говорю ж!

Еся покосился на Ярика, словно сказал лишнего. Внизу крякнула ступенька – вернулась мама.

– «Аист» твой нужен, чтоб умчать, – Еся перешел на шепот, натянул одеяло до ушей. – Скажешь потом – Гудрон украл. Я им всем покажу, кто кого! И продукты мне нужны. Купишь? Деньги в куртке у меня, где у живота карман, в книжке. Стыришь – убью.

Ярик встал и открыл Есину книжку – «Робинзон Крузо». Между страниц – деньги, а там, где обложка, – письма в знакомых конвертах, Женькин почерк. В животе все скрутилось, сжалось.

– Ярик! – крикнула мама. – Ты где?

– Тут! – крикнул в ответ.

– Я вот все-таки не могу понять, Кузя, – прошептал Еся, внимательно изучая, как Ярик прячет в кармашек на пуговице деньги, – ты почему из дома тогда убежал? Никто в деревне так не живет, как ты. В школу почти не ходишь, любят тебя, стерегут – не жизнь, а курорт, Финляндия. Книжки вон читаешь, фильмы смотришь, пастилу жрешь.

Ярик убрал книгу обратно и пожал плечом. Посмотрел на Есю: тот закрылся одеялом с головой и развернулся к стенке. Волосы спутаны, в крови. Неужели Женька и правда пишет Есе письма? Как быть теперь с этим?

– Захочешь ко мне в команду – возьму тебя, так уж и быть. Вместе будем врагов побеждать.

– Дождь! – крикнула мама.

Ярик подошел к мутному окошку: небо затянуло темно-синими тучами. Но вместо дождя забарабанил град. Сначала маленькие градинки, а потом все больше и больше. На крыше сарая словно выросла белая волшебная трава. Ярик растер кулаками глаза, потом снова посмотрел на Есю.

Тот уже спал, скинув на пол блестящую от котлеты руку. Сердце кольнуло состраданием, а потом забилось свободнее. Что бы сказала Женька, будь она здесь? Наверное, что нужны лекарства, а еще малиновое варенье с горячим чаем. Надо пропотеть, но Еся и так вроде бы напотел достаточно. Может, письма – это тоже малиновое варенье, без которого Есю не вылечить?

Ярик спустился на первый этаж, сел за стол.

– Вот обстреливает, как из пулемета, – мама хлопнула по стене ладонью, подняла ее к лицу и счистила с пальцев моль.

Ужин Ярик снова отнес Есе. Разговаривать не хотелось: просто сидели у лампы, отбрасывая огромные, во всю стену, тени. Еся смотрел из-под одеяла почти не моргая. Снова зарядил дождь – слышно стало, как в лесу рухнуло дерево.

– Помер бы в лесу, – шепнул Еся и поджал колени к лицу. – Помер бы. Если б не ты. Спас меня.

Потом Ярик отвлекал маму, чтобы Еся спустился в туалет. Уже ночью, когда улеглись спать, прислушивался, как у отца в комнате снова кто-то дышит, осторожно скрипит кроватью. Мама пожаловалась на мышей, расставила мышеловки, но как будто, даже если бы Еся запел что-то, не услышала бы.

Ярик перевернулся набок и, вслушиваясь в дыхание наверху, улыбнулся. Спас, значит. Ветка в окне – нестрашная, луна – лимонная косточка. Почтальон носит письма в звездной бездонной сумке и, ночуя, для сохранности кладет на нее голову, как на подушку. Женя, ты не представляешь, что я учудил и какой я сильный.

На следующее утро, когда мама ушла к соседке за молоком и разговорами, Ярик сбежал в магазин. У «Гудка» на заплеванном пятачке привычно толпились пацаны: над ними стояло облако дыма. Ярик проскочил в «Гудок» и выбрал то, что покупал в походы отец. Продавщица Алла подавала продукты, удивленно округлив черные глаза и поджав красные губы. Ждала, что Ярик сам все объяснит, барабанила пальцами по прилавку.

– На маму записать? – спросила, показав красные, перепачканные помадой зубы.

– Нет, сам заплачу…

Точно расскажет, спросит, но и пускай. Надо будет придумать, как выкрутиться, а может, уже и не надо – нечего терять.

– А чего такое все странное? – снова спросила Алла, крутя в пальцах лапшу и консервы.

Ярик стоял с застывшей улыбкой.

– Мама такое сказала купить.

Когда вышел из «Гудка», то сразу же уткнулся в пацанов, переместившихся еще ближе ко входу. Ярик мельком поймал взгляд Брехуна, потом Гудрона и почему-то понял, что они здесь не просто так, что они за ним. Прошел вперед, слегка обернулся – пацаны шли следом. Кожа стала жабьей, липкой и ледяной.

– Чего купил, сисян? – Гудрон появился рядом и шел нога в ногу с Яриком.

– Мама попросила купить.

– Стой-ка.

Ярик продолжил идти в сторону дома, но Гудрон схватил его за футболку – треснула ткань.

– Покажь.

– Не покажу.

Гудрон выхватил рюкзак и вытряхнул продукты на землю. Ярик посмотрел по сторонам – никого, только снова собираются провисшие осенние тучи. Надо бежать. Но какой в беге смысл? Если бежать, то как Еся, чтобы уже не вернуться.

– А где тот, второй рыжий? – Гудрон пнул ногой банку с консервами и заглянул в опустевший рюкзак. – Это ж для него сувениры. Значит, знаешь, куда тащить?

– Я не знаю. Это маме.

– Да лан, сисян.

– Правда, не знаю…

Гудрон подошел еще ближе – дыхнул воздухом из ноздрей. Лоб у него в шишках, нос камнем. Ярик заметил, что левое ухо у Гудрона больше правого, смешно торчит под перетянутой кепкой. Другого бы за такие уши растерзали, а Гудрону ничего не говорили. А если не говорить, то и не видно.

– Нет у тебя больше защиты, так что влип ты. Сейчас огребешь. Если не скажешь. Зачем еда?

– Это моя еда, я ее ем!

– А чего такой дерзкий стал, сисян? – Гудрон ткнул Ярика острым пальцем. – То с мамкой за ручку, то в глаза мне смотришь, жиробасина? Ну, ударь меня, покажи, что умеешь.

– Не хочу!

– Ударь!

– Нет!

– Ударь! – прорычал Гудрон.

Ярик набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и ударил кулаком Гудрону в живот. Из глаз потекли слезы. Удар стрельнул через всю руку и до затылка, но Гудрон даже не шевельнулся, только внимательно наклонил ушастую голову. Ярик ударил еще раз, метя куда-то в большое и страшное лицо, которое заслонило все небо. Но рука в последний момент испугалась новой боли и съехала по щеке. Гудрон даже не моргнул.

– Я когда чешусь – чую и то больше, – сказал он, обернувшись к пацанам. – Теперь моя очередь.

Он толкнул Ярика сильно, но одними пальцами, и каким-то чудом удалось устоять на ногах.

– Последний шанс. Ну? Три. Два. Раз!

Гудрон ударил ладонями куда-то в центр груди. Ярик отлетел и рухнул, ударившись щекой обо что-то твердое. Лицо сразу же разболелось: и все сильнее, сильнее, во рту появился вкус крови. Продавщица Алла. Если закричать, то она поможет. Но что потом?

Пусть Гудрон бьет. Все уже, не будет никогда так, как раньше. Теперь будут бить каждый день, и пускай. За то, что не сберег Женькин дом, за пожар в администрации, за побег, за Илью, за вечно грустную маму, за отца, за Ирму, за ложь, за фантазии и за слабость. Сухонос и Еся сильные, вот и борются друг с другом на равных, а у Ярика одно дело – получать.

– Ну, размялись, – Гудрон отряхнул руки.

Он вроде бы хотел уйти: лежа, Ярик увидел, как Гудрон сделал несколько шагов к пацанам. Потом под хлопки и улюлюканье развернулся и подбежал к Ярику снова. Ярик инстинктивно закрыл лицо руками, но не помогло: влетело с такой силой, что что-то хрустнуло внутри головы, в ушах, слишком громко – оглушающе. Из носа полилась кровь. Слух ушел вместе со зрением – остались только отдельные звуки через волны и неясный гул.

Кто-то пнул его еще несколько раз, а потом тело поднялось над землей. Ярик понял, что это Гудрон схватил его под мышки и поднял, как котенка. Ноги вытянулись, беззащитные руки в стороны, тело стало свободным и мягким.

Через гул в голове просочился женский испуганный голос. Мама? Женька? Ярик вяло закрутил головой, но не мог ничего увидеть. Нет, не мама. Мама была рядом тогда, когда опасность была ненастоящей. Не Женька – она и не узнает никогда, что это случилось.

– Пусти его, он же дурашка! Пусти!

– Чего?!

– Если хочешь меня дальше любить!

– Не понял! Ты чего, Урсулка!

Ярика кинули в сторону – на дорогу, прямо к выброшенным продуктам.

– Ты его убьешь, а я без работы останусь! Беги, рыжуля! Беги!

Ярик кое-как поднялся, схватил рюкзак и побежал. Ввалился в дом, бросил рюкзак на пол и снова заплакал. Потом умылся – почему-то знал, что надо умыться, подошел все к тому же зеркалу. Лицо опухшее, сине-красное, как перезрелая мягкая малина. Из носа все еще идет кровь – стало страшно, что вытечет все что есть. Рыжих волос нет, лица нет – ничего не осталось не просто от Ярика, ничего не осталось от человека.

– Ох как они тебя!

Ярик повернулся: Еся стоял, в ужасе округлив глаза, держась почему-то за уши.

– Давай быстро! Быстро! – Ярик говорил из последних сил. – Иди выбирай мою одежду, надо бежать. Надо уходить, они сюда придут, я уверен, что придут и точно найдут, они всё знают, всё понимают! Изобьют, дом подожгут, уничтожат, надо бежать! Шапку только, шапку надень!

Еся быстро кивнул. Пока выбирал одежду, мерил кроссовки – Ярик вытащил из холодильника почти все что мог. Собирая еду, провел языком по зубам: два зуба шатались. Напихивал рюкзак всем, что видел, заливая вещи слезами и кровью. Потом еще раз умылся – лицо было большое и ненастоящее, словно чудная маска.

Стало слышно, как подъехала машина. Ярик выглянул в окно – Сухонос хлопнул дверью, устало окинул дом взглядом.

– Еся! Сухонос! Дуй наверх!

Еся скрипнул лестницей, а потом кроватью. Затаился.

Через секунду дверь открылась без стука: Сухонос зашел и сел за стол. Глядя на Ярика, поморщился. Вытащил большой платок из кармана брюк и протер себе лоб, под носом, шею спереди и сзади.

– Господи, почему вы, пацаны, такие придурки? Сколько я ему говорил – не так грубо… Не понимает. Садись.

Ярик сел напротив.

– Ну ничего. Это нормально, когда вот так. Приложи холодное.

– Не хочу.

– Не мы такие – жизнь такая. Как оно тебе, без моей защиты?

– Пусть Еся к тете уедет.

– К какой еще тете?

– Вы у бабушки его спросите, у Еси есть родственница… Сестра бабушки.

– У бабушки уже ничего не спросишь, она теперь вместо слов свистит. На птичьем языке, может, разговаривает.

Сухонос осмотрелся, словно захотел себе сделать чая. Остановил взгляд на упаковке печенья, но ничего не сказал. Ярик вспомнил, как сидели почти так же, когда хоронили отца. Почти так же, а все по-другому.

– Отпустите его. Пусть он уедет. Я уверен, что он уедет. Вам легче будет. Он говорит, что сильный, а на самом деле совсем не сильный.

Сухонос хмыкнул и, удовлетворенно поджав губы, кивнул.

– Я никогда не сдаюсь. Но вот здесь ты прав, Ярослав, сильному силу не надо показывать, и так все ясно. Но чего он раньше-то не уехал? Летом?

– Думал, что нет у него беды. А оказалось – беда.

– Да-да, – Сухонос провел ладонью по столу – скинул на пол хлебные крошки. – Он думал, что в лесу сможет жить, идиот. А не смог. Человеку дом нужен. Даже у зверя нора есть. А он думал, что дома нет, так освободился. А оказалось – все наоборот.

– Отпустите его в новый дом.

– Вот странно, Ярослав Тайстович, – задумчиво сказал Сухонос. – Я всегда чувствовал, что опасность в нем, что-то не так. Хотел воспитать, но не выходит, чистый хаос… Ирма мне говорила: похожи мы, вот и боремся. Глупости. Я бы никогда прятаться не стал, даже сопляком когда был. Был куда смелее, сильнее…

– Просто пусть уедет. Он детдома боится.

– Боится?

– Конечно. Его там все ненавидят.

– Где он?

– Прячется в лесу. Он уедет, если вы дадите ему уехать. У него и деньги есть.

– Нет у него никого и ничего. Никому не нужен, вот и привлекает людей, чем может, врет, сопляк. Нельзя без крыши человеку.

– Вы говорили, что медведя хотели победить, – так идите на медведя. Зачем Еся вам? Какой он вам соперник?

– Лед приложи. – Сухонос кивнул Ярику в лицо и встал. – И лицо проверь, чтоб не сломали чего. Так идешь иногда на медведя, Ярослав Тайстович, а комары кусают – не дадут сосредоточиться.

– Отпустите Есю.

Сухонос махнул рукой.

– Пусть валит. Я что, женился на нем? Держу я его, что ли? Но чтобы я его никогда больше в Сегозерье не видел. И никто чтоб об этом не знал, что я, взрослый человек, так с вами тут… – Сухонос потер глаза. – Игры все это. Тоже мне, вождь краснокожих. Детский сад. Ерунда. Мне до вас вообще дела нет… Тебе он самому чего сдался-то? Вот что не пойму.

– Он – мой друг.

– Да ты что? – Сухонос ухмыльнулся. – Ну ладно тогда. Думал, что ты со мной. А ты вот как. Мама такая у тебя… Позорище, Ярослав Тайстович. Еся пусть валит, сопляк. Но и мама все твоя узнает.

Он вышел из дома – Ярик стоял на крыльце. Неужели сработало? Скоро вернется мама. Может, Есе получится переночевать еще одну ночь так же, как предыдущую. Зашуршали сороки, скинули что-то в кустик жасмина. Сейчас ветки сухие, а летом – в белых ароматных снежках. Взять бы тот снежок, который кинула Женька, и сохранить навсегда.

Уже перед калиткой Сухонос обернулся и посмотрел наверх, прищурился по-охотничьи, разглядывая окошко отцовской комнаты. Резко развернулся и яростно пошел обратно в дом.

Ярик бросился к двери и закрыл ее изнутри, на цепочку.

– Еся! – крикнул Ярик. – Он увидел, увидел тебя!

Сухонос дернул дверь несколько раз с такой силой, что почти выломал, а потом отошел чуть назад. Где-то вдалеке – белый платочек: не успевала мама. Если Еся выпрыгнет, даст деру, то, скорее всего, убежит.

– Выходите оба, – прорычал Сухонос. – По-хорошему. Заигрались. Жду минуту. Открывайте дверь и выходите!

– Пётр Александрович! – закричала вдруг соседка Глафира, и кто-то еще вместе с ней закричал. – Вы чего!

– Не справляетесь потому что, не справляетесь! – Еся так звонко крикнул, что захотелось заткнуть уши. – Слабаки! Это я у всех выиграл!

– Да никому ты не нужен! Жизни не нужен! Ну, в чем твоя ценность, а? Зачем ты уродился вообще? – Сухонос стоял, в ярости сжав кулаки, а потом вдруг снова сощурился, удивленно во что-то всматриваясь. – Что там у тебя, Елисей? Что это?

На втором этаже скрипнула створка окна. Сухонос открыл рот, сделал шаг спиной вперед. Поднял руку, словно хотел защититься, и сверху послышался выстрел: Ярик зажмурился от резкого звука, а когда открыл глаза – Сухонос лежал в траве.

Ярик смотрел, и все было не как в кино: ни крика, ни воя сирены, ни бегущих людей, ни ментов, ни преступников. Даже мама застыла, но потом побежала снова. Не взглянув на Сухоноса – вскочила в дом, дернула дверь – цепочку вырвала с корнем.

Женя, послушай: я всегда хотел так, чтобы всем было хорошо. А оказалось, что так не бывает.